– Есть, – Коган взял с этажерки картонную папку и положил на стол перед собой. – Мы описали пятерых. Троих описал Лыжин и двоих Барсуков. У Лыжина более детальные описания с характерными приметами, у Барсукова более обобщенные. Можно отправлять ориентировками по линии СМЕРШ, но я хочу отметить одно любопытное совпадение. У нас совпали описания одного человека. Известны его фамилия, имя и агентурная кличка по школе. Это Мирон Ситник, кличка Танцор. Лыжин описал его небрежнее всего, а вот Барсуков знал Танцора лично. У них был конфликт в школе. Барсуков утверждает, что всех забрасывали на задние в тыл парами или тройками, а Танцор ушел один, и никто не знает, как его забрасывали.
– Личная неприязнь – плохой помощник, – вставил Сосновский.
– Согласен, – кивнул Коган. – Но я тут подумал, а если Танцора не забрасывали к нам в тыл, а просто перевели на нелегальное положение в Пскове и оставили после отступления. Он исчез из школы, кстати, за две недели до освобождения города.
– Танцор? Почему Танцор? – поинтересовался Шелестов.
– Двигается интересно, стиль у него такой в рукопашной схватке. Когда их учили в спортзале приемам работы с холодным оружием, он двигался, как будто танцевал. Это сразу заметил инструктор.
Звонок из лагеря был неожиданным. Из комендатуры прибежал посыльный с сообщением, что начальник временного лагеря военнопленных в Голубово просит майора Сосновского срочно позвонить. Шелестов мгновенно вскочил на ноги и кивнул Сосновскому: «Поехали!»
В комендатуре, в комнате дежурного, их соединили с лагерем.
– Товарищ майор, – сквозь потрескивания на линии раздался басовитый голос. – Тот офицер, с которым вы разговаривали у нас в лазарете, просит встречи с вами.
Сосновский посмотрел на Шелестова – тот согласно кивнул:
– Да, сейчас выезжаю.
Они ехали по разбитой дороге, объезжая выбоины, наспех засыпанные воронки от снарядов и бомб. Не скоро еще эта дорога станет современной асфальтированной автострадой. Война крепко держит. И придется сначала до конца покончить с врагом, чтобы взяться всем миром за восстановление мирной жизни. Война ушла, оставив на земле и в судьбах людей страшные шрамы. Ушла ли? Нет, не ушла она совсем. И поэтому Шелестов положил на заднее сиденье два автомата ППС. Теперь без них он запрещает передвигаться за пределами города. Не ушла война, поэтому группа и работает здесь, в послевоенном Пскове, потому что война еще может открыть свою кровавую пасть и щелкнуть напоследок зубами. Да так щелкнуть, что забрать еще тысячи, а может, и сотни тысяч жизней.
Когда Сосновский и Шелестов приехали в лазарет, Лангенбергу как раз делали укол. Оперативники договорились, что в палату к раненому Сосновский войдет один. Все-таки у него с немцем сложились доверительные отношения. При другом советском офицере он, возможно, и не решится откровенничать.
Сестра сложила шприц и ампулы в стерилизатор, чуть улыбнулась Сосновскому и вышла. Немец, постанывая, перевернулся на спину. Судя по всему, кололи его часто.
Михаил повесил фуражку на гвоздь у двери и уселся на стул возле кровати, закинув ногу на ногу. Он смотрел на майора молча, выжидающе.
Немец, довольно моргнув, поприветствовал визитера и, шумно дыша, заговорил:
– Я просил, чтобы вам передали. Вы приехали. Я думаю, что это очень важно…
– Для кого важно? – поспешил спросить Сосновский.
– Не надо, не надо играть словами, – снова поморщился немец. – Мы оба с вами хотим, чтобы эта бессмысленная война поскорее закончилась, чтобы жертв было меньше. Важно вам, важно мне, всем важно…
– Хорошо, я вас слушаю, – кивнул Сосновский, удостоверившись, что немец пытается быть искренним.
– Я вспомнил. У меня немного проясняется в голове. И после нашего разговора тоже. Я много думал, лежа здесь. Думал и вспоминал. Я думал о вашем городе, Ленинграде, который у нас в ставке называют Петербургом. Люди, живущие в нем, пережили страшное время, голодали, погибали от наших обстрелов, но они сражались и выживали. Это непостижимо. Страшно. Страшно то, что мой народ принес такое горе вашему народу. И я вспомнил нечто важное. Не все голодали, не все боролись…
– Что? – Сосновский побагровел от негодования, но немец сразу же пояснил:
– Нет-нет, вы меня не так поняли. Я просто вспомнил, что слышал разговор, часть разговора между офицерами «Абвергруппы-104». Они упоминали какого-то инженера из Ленинграда. Думаю, что этот инженер работал в каком-то научном заведении или на секретном заводе. От него ждали сообщения. Он должен был появиться в Пскове – еще тогда, когда Псков был оккупирован нашими войсками.
– Почему вы думаете, что это важно? – спросил Сосновский, мельком глянув на ширму, за которой стоял и слушал Шелестов. – Если инженер выбрался из Ленинграда и прибыл сюда, значит, он ушел вместе с вашими войсками, с вашей «Абвергруппой-104».
