– Она? – тут же спросил Коган и потрогал вмятину. – Ну что же, косвенные улики уже есть. Снимай шинель, пошли лазить по этим развалинам. Нам тут работы на весь день, если не придется привлекать людей и разбирать эти завалы. Но мне кажется, что мы многое поймем и без разбора.
Через полчаса оперативники пришли к выводу, что здание было взорвано изнутри, но взорвано торопливо. Не исключено, что приказ взорвать получило подразделение или группа саперов, которая не имела представления о том, какие следы надо было уничтожить этим взрывом. А простой приказ взорвать здание всегда означает одно – разрушить его. И те, кто отдавал приказ, не могли разгласить тайну с ее подробностями. Это чудо, что большая часть здания устояла, хотя внутри все было изуродовано. В двух комнатах нашлись помещения с кроватями, правда, в таком состоянии, что узнать в них спальные предметы мебели можно было с трудом.
Так же методично, метр за метром, оперативники обследовали развалины. Ошибаясь и снова осматривая. Несколько комнат они выделили по остаткам стен, по обвисшей оплавленной электрической проводке. И эти помещения во время взрыва были почти пустые. Остатки мебели не в счет. Пара столов и пара тумбочек на все большое помещение – это означало, что они были практически пусты. Вывезти все и взорвать! Вот это и было косвенным подтверждением того, что здесь пытались что-то скрыть.
Фронт отошел от Ленинграда. В город свободно хлынули потоки людей, грузов и всего необходимого. Нуждалась вся страна, но подвиг Ленинграда, его жителей нельзя было сравнить ни с чем. Это было выше всех возможных и невозможных физических и душевных человеческих сил. В голоде, в холоде, под постоянными обстрелами город не просто выжил, он сражался и трудился не переставая.
– А вот это кладбище станет символом подвига ленинградцев, – сказал капитан Шитов. Милиционер стоял, опираясь на палочку двумя руками, лицо его собралось в морщинистую исхудавшую маску горечи. – И символом самой большой трагедии. Кладбище-то молодое, оно появилось здесь неподалеку от деревни Пискаревки всего лишь в 39-м. В основном все годы блокады сюда и возили умерших. Кто знает, сколько их сейчас здесь. Военных здесь почти не хоронили, в основном гражданское население. Говорят, что под полмиллиона человек.
– Самые тяжелые годы были первые? – спросил Шелестов. – Я был здесь в 43-м по делам службы.
– Самая страшная зима была с 41-го на 42-й год. Столько умирало, что казалось, городу не выжить. Все тут останемся. В феврале, я хорошо помню, тысячами возили умерших от голода, погибших от обстрелов, замерзших. Я видел статистику: в январе 1941 года в Ленинграде погибло более ста тысяч человек. Были среди них и погибшие от обстрелов, болезней, но каждые 9 из 10 человек умерли от голода. Страшно, правда? А ведь выжили, несмотря ни на что.
– Преступность, наверное, подняла голову в то время?
– Как обычно, – капитан сплюнул под ноги. – Эта мразь готова на все, лишь бы жрать. Сколько мы ловили тех, кто скупал за продовольствие драгоценности, кто грабил и убивал, чтобы выжить самим. Вы не поверите, товарищ подполковник, доходило до того, что на рынках стало появляться человеческое мясо, которое выдавали за говядину. Мы же контроль теряли над собой! Хотелось убивать, уничтожать эту мразь. Спасением было чувство долга и осознание, что закон должен быть превыше всего. Дети у станков стояли и умирали рядом с ними. Вот здесь около десяти тысяч штрафников лежат. Штрафников! 28-го и 14-го отдельных штрафных батальонов. Эх, да что там. Рассказывать, так сердце не выдержит. Жить выдержало, а рассказывать – нет.
Шелестов обернулся на звук подъезжающей машины. Из передней двери показался Сосновский. Шитов козырнул майору, переложил палочку и пожал руку оперативнику.
– Знакомьтесь, – кивнул Шелестов, – это член нашей группы майор Сосновский. А капитан Шитов мой гид и провожатый по Ленинграду, производственным предприятиям и предприятиям научного направления.
– Вот, – милиционер развел руками, – из госпиталя отпросился. Нет сил бока пролеживать. Меня на службу не пускают, велели вам помогать. Представителем ленинградской милиции быть при вас.
– Привез? – спросил Шелестов. – Давай, только коротко, чтобы Семена Григорьевича тоже в курс дела ввести. Только на ходу. Мы как раз намеревались объехать научные институты.
