– Никого у меня нет, – тихо ответила девочка, и учительнице показалось, что она сейчас разрыдается.
Но слез не было. Наверное, уже и никогда не будет, потому что выплаканы они давно все без остатка, потому что сила этой девочки оказалась в другом. Она смотрела большими глазами в лицо учительницы, совсем сухими печальными глазами, в которых было и недоверие к тому, что она видела вокруг себя, и неверие в то, что все уже позади, что все закончилось и теперь надо просто жить. Но как? Можно ли после всего этого жить? И это читалось в глазах девочки. Учителя умеют читать по лицам, по глазам своих детей, это их профессия. Но то, что Вероника Матвеевна читала по глазам Любы, ужасало ее.
– Пойдем со мной, – позвала учительница и стала торопливо уговаривать Любу, видя, что та не решается согласиться. – Я тут недалеко остановилась, у родственницы. У нее свой дом, он уцелел, представляешь? А еще у нее есть большая печка, сосед, дед Игнатий, починил ее, заново обмазал глиной, и в ней можно греть воду. Хочешь помыться? Ты только представь – несколько ведер горячей воды, мыло и чистая рубашка. А потом мы будем сидеть за столом и пить чай с сушеной брусникой. У меня есть знакомые военные. Они подарили мне целых две пачки настоящего чая. Грузинского, представляешь!
Вероника Матвеевна ждала, что девочка упрется и откажется или будет стесняться, и ее придется уговаривать дальше, но Люба вдруг побледнела, ее ноги подкосились, и она стала заваливаться на спину. Если бы не учительница, девочка упала бы прямо на соседний прилавок. Ее подхватили сразу несколько рук, поддерживая, отвели в сторонку и усадили на старый пенек, на котором когда-то рубили мясо. Не было сейчас на этом рынке мяса.
Когда сочувствующие женщины, которые помогли отвести девочку в сторонку, наконец разошлись, Вероника Матвеевна подняла Любу на ноги, крепко взяла ее за руку и медленно повела с собой. «Не выжить ей здесь, – думала учительница, – Любу надо к нам в деревню, там скоро будет много овощей, там можно прокормиться со своего участка».
Родственницы дома не было, и Вероника Матвеевна взялась хозяйничать сама. Она натаскала из колодца воды, набрала в сарае дров, растопила печку, поставила посреди комнаты таз и стала раздевать девочку. Ее тело, которое Люба пыталась стыдливо прикрывать руками, оказалось не столько грязным, сколько покрытым не проходящими черными пятнами от побоев. Белые, какого-то мертвенно-синеватого оттенка шрамы на ногах, руках, на спине.
Вероника Матвеевна терла девочку лыковой мочалкой и представляла, как той больно, но Люба молчала, опустив голову. А потом женщина смывала с девочки грязную пену, намыливала заново и снова смывала. В конце, как ребенка, закутала Любу в пеленку, обернула старым домашним халатом и усадила с ногами на диван с высокой спинкой. Она бросилась разогревать картошку, поставила на еще горячую плиту чайник, а потом с ужасом увидела, что творилось на полу. Торопливо собрала половики, вынесла их сушиться на улицу, принялась мыть полы. Вероника Матвеевна все делала быстро, она очень торопилась привести дом в порядок. И когда удовлетворенно поняла, что все, наконец, сделано, посмотрела на девочку.
Люба уснула. Ее седые волосы растрепались по подушке, ручки и ножки безвольно свесились – девочка казалась мертвой. Женщина невольно сдержала слезы и зажала рот рукой. Она поняла, что Люба, может быть, впервые за очень долгое время спит вот так, безмятежно, расслабленно, ощущая настоящую безопасность. Учительница присела рядом с диваном и провела рукой по седым волосам своей ученицы, по ее впалой щеке, по коже, обтянувшей скулу, по заострившемуся носику.
Вероника Матвеевна уже поняла, что будет делать и как будет жить дальше. Пока Люба спала, она заштопала ее чулочки, нашла веревочки, которые заменили рваные шнурки на ботинках, ушила ее взрослое старое платье, чтобы оно сидело по росту. А потом с особой старательностью зашила старенькое пальто девочки. Теперь его можно было носить, не стыдясь. Новых пальто на улице давно нет. И, наверное, еще долго не встретишь.
Люба проснулась и, смущенно глядя на свою учительницу, принялась за еду. Потом они сидели за столом и пили чай из блюдец, как перед войной.
Вероника Матвеевна стала говорить:
– Я все придумала, Люба! Ты поедешь со мной в Малую Калиновку. У меня там дом, я живу одна. Будем жить вместе, вести с тобой хозяйство. А самое главное, мы с тобой будем восстанавливать школу. Теперь фашистов прогнали, а люди вернутся, будут дети, которых нужно учить. Я добьюсь, чтобы построили школу. Я буду учить старших, а ты малышей. Я помогу тебе поступить в педагогический техникум. Будешь учиться заочно и работать, получать зарплату, мы купим тебе на первый выпускной наших ребятишек красивое платье.
– А вы будете директором школы? – улыбнулась одними губами девочка. Это была страшная улыбка – одними губами, когда в глазах темнота и боль.
