– Мы рискуем потерять контроль над агентом, – заговорил Шелестов. – И я даже не о том, что нам Москва такого нелепого хода не простит. Мы просто потеряем шанс переиграть немецкую агентуру. Они знают, когда и где будут взрывать, а мы до сих пор этого не знаем. Ты представляешь, какого уровня надо обеспечить прикрытие, чтобы выпущенный нами агент не исчез? А ведь выпускать надо обоих, потому что мы представления не имеем, кто из них агент. И сейчас мне очень хочется взять в руки каленое железо и ради всех детей и матерей моей Родины поговорить с обоими откровенно.
– Ну-ну, Максим, давай без аллегорий, – усмехнулся Буторин. – Ты же знаешь, что если перестараться, выбьешь любые показания, даже самые фантастические. А вообще-то мы с тобой, конечно, до ручки дошли. На полном серьезе обсуждаем пытки.
– Да перестань, Витя! – отмахнулся Шелестов. – Ты же понимаешь, что я это сгоряча, от нервов.
– Хорошо, – удовлетворенно кивнул Буторин. – Так которого выпускаем?
– А я тебе отвечу, – вдруг улыбнулся Шелестов. – И Лыжин, и Барсуков так хорошо сыграли свои роли, что я готов предоставить им право выбора. Если один из них агент, засланный предатель, диверсант, а второй – человек, который рвался на Родину, чтобы искупить вину кровью и заслужить прощение, то кто воспользуется случаем и сбежит? А? Вот тебе и решение! Надо устроить такой спектакль, такую ситуацию придумать, чтобы возникла возможность сбежать у обоих. Но я уверяю тебя, сбежит только один! Вот и все гадание на кофейной гуще.
– Ты гений, – спокойно ответил Буторин. – Я тебе всегда это говорил. Дашь мне автограф на память, я буду показывать его детям и внукам…
Договорить Буторин не успел. За окном вдруг раздался рокот автомобильного мотора, окна лизнул свет автомобильных фар. Оперативники выглянули на улицу. Внизу хлопнула входная дверь – это вернулись, наконец, Сосновский и Коган.
Они вошли в комнату, встретились взглядом с Шелестовым и отрицательно покачали головами. А через двадцать минут все четверо уже обсуждали план операции. Возражавших не было. Были те, кто не успел вовремя предложить, но о таком варианте думала уже вся группа.
– Подождите, – перебил всех Коган и замахал руками, – правдоподобной бомбежки мы с вами устроить не сможем. Давайте будем реалистами!
– Нападение на конвой тоже отпадает, – пожал плечами Сосновский.
– Предлагаю нестандартный вариант, – сказал Шелестов. – Но нам в любом случае будут нужны оперативники в гражданской одежде. Это мы поручим майору Капитонову. Без его ребят из СМЕРШа нам никак не обойтись.
Операция началась на следующий день, ближе к вечеру, в преддверии сумерек. В первой половине дня Лыжина и Барсукова Коган вызывал на допрос. Он долго, нудно и с большой подозрительностью снова проверял и перепроверял показания обоих перебежчиков. И даже проговорился, что на следующий день обоих отправят в тыл для продолжения следствия, где они предстанут перед военным трибуналом.
А ближе к вечеру в здании случился «пожар». Буторин лично руководил аварией. Солдаты комендантской роты, вымазанные сажей, бегали с ведрами воды, куда-то ее плескали, горело и тут и там, правда, в больших тазах и ведрах, что могло и правда привести к возгоранию в здании, но все обошлось.
Воняло мокрой горелой древесиной, дымом. За дверью кашляли конвойные. А потом начальник караула, ругаясь, что московских оперативников нет и ему придется самому решать, приказал перевести Лыжина и Барсукова в другое помещение, в одну комнату до ночи, пока подготовят помещение с решетками.
Лыжин сразу принялся ходить по комнате, изучая стены, полы и окна. Барсуков, сидя на табурете, смотрел на приятеля с недоумением. Наконец, когда тот подвинул к стене стол и залез на него с ногами, ощупывая потолок, Барсуков не выдержал:
– Ты что, Сергей? Тараканов гоняешь или мух ловишь?
– Мух ловлю, – повторил его слова Лыжин, пробуя приподнять потолочные доски, которые были плохо подогнаны и едва прибиты. – Я-то мух ловлю, а вот ты, Паша, кажется, не ловишь мух совсем. Ты что, не понял? Нас завтра увезут отсюда в тыл! А там совсем другие условия содержания, там с нами никто разговаривать не будет. Прочитают бумажки, которые здешние опера понапишут, и вынесут приговор. Простой и точный – измена Родине! И плевать им будет в трибунале, что мы сами перебежали на эту сторону, что хотим искупить вину. Шлепнут нас по законам военного времени, как изменников!
– Не дури, не повторяй прошлой ошибки, – Барсуков поднялся на ноги и подошел к столу. – Сережа, ты сделаешь только хуже, никто уже во второй раз тебе не поверит!
– А нам с тобой и в первый раз никто не поверил. Ты что, не понял? Тот носатый, чернявый, что нас сегодня опять на допрос вызывал, он тебе что говорил? Обещал манну небесную или изводил своей подозрительностью?
– А чего ты от них хочешь? – взбеленился Барсуков. – Они с июня 41-го честно воюют, в плен не сдаются, немцев гонят уже по Европе. Не дури, Сережа. Пусть срок, черт с ним, пусть даже расстрел, но больше врагу не служить, против своих не воевать!
