Наказание последовало незамедлительно. На следующий день, обманным путем заманив обидчика в укромное место, сначала оглоушили, затем связали и по очереди в три смычка, опустили.
С этого дня место Суворова было в петушином бараке. Самое страшное, что, по воровским понятиям, никто из зэков не имел права не только подать ему руки, но даже говорить с ним о чем-либо. Круг общения сузился до пидорской братии. Таковы лагерные законы, и нарушать их никто не имел права.
Будучи человеком открытым, Суворов в свои двадцать четыре года привык жить свободно, у всех на виду, а тут вдруг такое.
В общем, не выдержал Сашка Суворов такого позора, забрался на строительный башенный кран и у всех на глазах сиганул оттуда вниз. Его истошный крик, крик отчаяния, потом еще долго звучал в ушах зэков, которые стали свидетелями разыгравшейся трагедии.
Через пару недель после случившегося во время вечерней проверки к зэкам вышел начальник лагеря подполковник Григорьев.
Серьезный был мужик Иван Николаевич. Здоровенный, как скала. Говорил всегда громко и басом, а взгляд его, как правило, был хмурым и грозным. Вот только голубые глаза всегда казались веселыми, хотя и прятались под нависшими густыми бровями. Как и подобает настоящему хозяину, он был жёстким, но справедливым, попусту никогда не наказывал зэков. А, если было за что, то провинившийся всегда получал на всю катушку. Заключенные уважали и между собой ласково называли Гриней.
В этот раз, стоя на плацу перед зэками, он не кричал и не матерился, как это было обычно, когда кто-то нарушал распорядок жизни лагеря. Молча стоял перед строем и, не поднимая головы, смотрел себе под ноги. От этого все, кто находился на плацу, замерли в ожидании чего-то неординарного и, судя по поведению подполковника, не предвещавшего ничего хорошего.
Наконец, подняв голову, Гриня обвел взглядом строй.
– Я сегодня получил депешу из Москвы. Мать Александра Суворова, того самого, который покончил жизнь самоубийством, спрыгнув со строительного крана, сошла с ума. Она лишилась рассудка, как только узнала о страшной смерти сына и обо всём, что пережил он здесь, в нашем с вами лагере. Он у нее был единственным… – Григорьев на мгновение замолчал, словно пытался проглотить комок слез, столь неожиданно подкативший к горлу.
– Единственное, что она успела сказать, так это проклясть тех, кто убил ее сына. И я, как человек, как офицер, как отец двоих детей, повторяя слова этой женщины, полностью присоединяюсь к ним. Я обращаюсь к ублюдкам, которые лишили человека жизни и рассудка его мать, будьте прокляты до конца дней своих, и пусть проклятие это будет сопровождать вас до той самой минуты, когда предстанете перед богом, а уж он-то, я уверен, рассудит по самой что ни на есть справедливости.
Гриня развернулся и, не произнося ни слова, пошел прочь.
Все, кто стоял на плацу, заключенные, конвоиры, офицеры, молча смотрели ему вслед.
На следующий же день троих отморозков, которые надругались над Сашкой Суворовым, зэки сначала избили до бесчувствия, затем связали и завернули каждого в рулон рубероида. Окунув их в бадью с раствором и дав возможность бетону затвердеть, они подцепили всех троих к тому самому крану и, подняв на максимальную высоту, оставили висеть до конца рабочего дня.
Никто из начальства и охраны, зная всё, что происходило на стройке, даже не попытались удержать заключенных от самосуда. Не стал встревать в эту разборку и смотрящий зоны, оставляя право решения зэками. Самосуд не был спланирован, он произошел стихийно, будто сама совесть подтолкнула людей на это.
Рабочий день закончился, и, когда заключенных построили для конвоирования на территорию лагеря, на глазах у всех была обрезана веревка, удерживающая забетонированные свертки, под одобряющий вздох зэков те падали с высоты, с которой спрыгнул Александр Суворов. И каждый, кто проходил мимо, плевал на эти бесформенные кучи дерьма, проклиная, как прокляла их мать, у которой отняли единственного сына.
Весть о случившемся молниеносно облетела все зоны, и вскоре отовсюду начали прибывать малявы с поддержкой выбранного зэками решения.
Смотрящий, собрав на сходняк авторитетов, которые в то время тянули сроки, сначала дал высказаться по данному поводу каждому из уважаемых зэков, затем, подумав, подвел черту:
– Собакам – собачья смерть.
Спустя десятилетие, журналы, за которые Александр Суворов получил срок лежат между «Правдой» и «Московским комсомольцем». И купить их может любой, у кого есть желание и деньги. А Сашки Суворова больше нет, и никто его не вернёт. Знал бы он, как сложится его жизнь и судьба его страны.
Выйдя на Пушкинскую площадь, Матерый зашел в «Макдоналдс» и, заказав гамбургер с чашкой кофе, долго сидел у окна, вглядываясь в лица прохожих. Затем, постояв пару минут на открытом воздухе и выкурив сигарету, он вдруг неожиданно для всех, кто ждал его в машинах, спустился в подземный переход.