Мари не говорит по-английски, а Мейбл и на родном языке произносит лишь отдельные слова, но это не мешает им прекрасно понимать друг друга. Мейбл повезло: у нее перед глазами пример взрослого человека, соблюдающего такую же строгую диету. Под наблюдением доктора Дево Элинор и Мари тщательно отмеряют и взвешивают все необходимое для ежедневного питания Мейбл. Сейчас ланч Мари и Мейбл состоит из ломтика мяса, большого куска сыра и порции свежих грецких орехов, приправленных сливками. Дважды в день они измеряют уровень кетонов в моче Мейбл.
Это несложно, хотя и занимает какое-то время, но в сонной деревушке, находящейся неподалеку от Бриньоля, никто никуда не спешит. Время здесь тратится на повседневные дела, поддерживающие существование человека. Большинство местных жителей имеют весьма скромный доход, работая на земле или в небольших мастерских. Дважды в неделю Элинор вместе с Мари отправляются в город на рынок, где покупают все необходимое. Ей кажется, что она перенеслась на полвека назад.
Но как бы прекрасно ни было здесь, Элинор сильно тоскует по Англии. По Брук-Энду. Но больше всего она тоскует по своему драгоценному малышу Джимми и его беззубой улыбке. Если она задержится здесь подольше, вспомнит ли он мать?
Мысли о доме натыкаются на вопрос: как ей быть с Эдвардом? С ее дорогим, несчастным, запутавшимся Эдвардом. Она знает, что он всегда старался поступать правильно. В глубине сердца она верит: он хороший человек, только порой бывает слабым. Но сможет ли она уладить разногласия, существующие между ними, или же ей придется повторить путь Софи? Подруга начала затяжной бракоразводный процесс с Генри, который непременно вызовет повышенное внимание газетчиков и сражение за детей.
Повернувшись к столу, Элинор видит, как Мейбл тянется ко рту Мари, желая засунуть туда кусочек грецкого ореха, и улыбается. Трудно поверить, что всего за несколько недель дочь разительно изменилась. Болезнь и жуткое побочное действие лекарств превратили Мейбл в оболочку. И вот теперь эта оболочка наполняется жизнью. Мейбл постепенно, шаг за шагом, вновь становится личностью.
Марсель опускает газету и внимательно смотрит на Элинор поверх маленьких круглых очков. Иногда ей кажется, что ему не тридцать лет, а все пятьдесят.
– Вы читали утренние газеты? – спрашивает он.
– Нет, – отвечает она. – А стоило?
Марсель складывает газету и протягивает ей.
– По-моему, вам нужно это прочесть. Близится конец капитализма, – с видом мудреца добавляет Марсель. – Как мы и предсказывали, привычный мир уходит. Должна начаться новая эра.
– Что там еще случилось? – спрашивает Роуз. Ее рука с куском хлеба, обильно намазанного зеленой тапенадой, застывает в воздухе. – Марсель, ты опять драматизируешь события.
– Полагаю, что нет. – Он складывает руки, как в молитве. – Разумеется, все устоится, успокоится, а в конце, как всегда, основная доля страданий достанется рабочему человеку.
– На самом деле, Марсель, страдания достанутся рабочей женщине! – запальчиво возражает Роуз. – Почему твои социалистические воззрения на мир неизменно игнорируют женщин? По-моему, ты забываешь, что в действительности не мужчина, а именно женщина оказывается на самом дне. Это она откажется от последнего куска хлеба, чтобы накормить своих голодных детей. Она продаст единственное пальто, потому что ее малыши замерзают!
– Chéri! Успокойся. Ты же знаешь, когда я говорю о рабочем человеке, в это понятие входят и мужчины, и женщины!
– Да? Тогда почему бы так и не сказать?
– Роуз, дорогая. – Сейчас Марсель похож на нашкодившего ребенка. – Пожалуйста, прости меня.
Они слащаво дуются друг на друга. Это зрелище не для Элинор. Сентиментальность в их отношениях трогает, но порой бывает слишком приторной. Элинор открывает «Фигаро» и читает заголовки. «Кризис на фондовой бирже закончился!» Сидя здесь, в безмятежной глуши, она и знать не знала ни о каком кризисе. С таким же успехов биржи в Лондоне и Нью-Йорке могли находиться на другой планете. Заголовки не вызывают у нее никаких чувств. Она продолжает читать: «После нескольких дней, когда курс метался, как в лихорадке, после панических продаж и катастрофического обвала, случившегося в четверг, в пятницу рынок показал некоторый рост. По мнению нью-йоркских газет, мы повидали самое худшее. Расчетные палаты пережили самый страшный в истории день, однако выстояли и продолжают свою работу. Банкиры надеются на быстрое восстановление по мере того, как доверие к банкам снова будет возрастать. Не дай нам Бог снова пережить нечто подобное!»
Элинор пробегает глазами еще несколько статей, где говорится о миллиардах, потерянных американскими фондовыми биржами, и о том, что изменения в величине процентной ставки могут затронуть другие страны, но и это ее не трогает. Кого волнует, если кучка богатых банкиров потеряла изрядную часть своих денег?
Она зевает и откладывает газету.
– Все не так уж и плохо, – говорит Элинор, допивая вино. – Не знаю, каким образом вы пришли к выводу о катастрофических последствиях для всех нас.
