— А почему им не идти? Они сами заинтересованы, да и власти отнесутся серьезнее к нашим требованиям. Вообще-то у нас здесь есть что-то вроде местного самоуправления, и мы уже раза четыре ходили в уезд жаловаться на фирму. Но пользы-то от этого нет. Все равно, что на лягушку лить холодную воду. Они и слушать не желают. Вот мы и решили пойти всей деревней.
— Думаете, дело наладится?
— Они обещали дополнительно сделать насыпь. Но это обойдется недешево — там у берега глубоко.
— Все равно фирма обязана выполнить обещание. Другого выхода нет. Иначе деревня имеет право вернуться в Чханни.
— Конечно, вернуться было бы лучше всего. Но фирма обосновалась там прочно. У них деньги — а это все. Чего ей бояться? Видел в Чханни дома? Ну вот! Это одна из самых богатых компаний в Японии. Ее хозяева разъезжают только на автомобилях.
Было уже далеко за полночь. Утомленный дальней дорогой, Чхан Сон задремал. А Чхан Рён долго не мог заснуть. Волнения истекшего дня, а главное, приезд брата взбудоражили его, на плечи легла еще одна забота.
Беспокойные мысли, овладевшие Чхан Соном с первого дня возвращения на родину, не оставляли его. Вот она, бедняцкая доля! На чужбине тосковал по родной деревне, а вернулся — все оказалось иначе. «Как мышь, попавшая в глиняный кувшин», — горько усмехнулся он, раздумывая о своем положении. Нет работы, нет клочка земли, которым можно было бы прокормить семью. И даже рыбной ловлей нельзя заняться. Что же делать? Неужто сидеть и ждать погоды у этого проклятого берега в Курённи?
Чхан Сону казалось, что, если безделье продлится еще немного, он превратится в труп. В голове никак не укладывались впечатления последних дней. Слишком были они непонятными, новыми. Заводские гудки завладели окрестностями, его родной деревней. Завод поглощал все новых и новых рабочих, прежних односельчан Чхан Сона. А у него не хватало смелости на что-либо решиться. Завод казался ему чужим, а люди, которые туда шли, непохожими на него.
Жизнь в Курённи была тяжелой. Крестьяне с зимы до весны считали рис по зернышку, но все равно его не хватало даже до весеннего сева. О насыпи, которую обещала построить фирма, не было слышно ничего. Не слышно было и веселой песни «Обу корэ», которую, бывало, пели рыбаки, отправляясь в море.
И только по вечерам рабочие, возвращаясь из Чханни, затягивали «Ариран». Но даже слова этой песни стали другими:
Смело звучала песня. Как непохожа была она на прежнюю, заунывную «Ариран»! Многие в Курённи знали новую песню. Кто сочинил новые слова — неизвестно, но они распространились быстро, передаваясь из уст в уста.
Один за другим крестьяне Курённи обреза́ли традиционные косы и шли на завод. Чхан Сону начинало казаться, что эти корпуса имеют какую-то особую власть над людьми и им нельзя не подчиниться.
Наконец и он решился. На завод принимали только молодых и сильных. Чтобы стать рабочим, нужно было выдержать экзамен, проверку физической силы. Новичка осматривали врачи, заставляли поднимать большой мешок с песком, нести бадью с рудой, толкать вагонетки с грузом. После этого на ладони будущего рабочего писали какой-то иероглиф.
Когда Чхан Сон, пройдя проверку, посмотрел на свою ладонь, то увидел иероглиф «Бык». «Что бы это значило?» — недоуменно подумал он. К нему подошел какой-то человек, вероятно десятник.
— Хорошо. Завтра с утра выходи на работу, — снисходительно усмехнулся он.
Утром Чхан Сон, срезав косу и намотав на ноги обмотки, пошел с лопатой в Чханни. К шести тысячам рабочих химического завода прибавился еще один.
Обычно Мария всегда рано возвращалась из школы, но сегодня ее почему-то долго не было. Сначала это вызвало недоумение, потом беспокойство. Наступил вечер, а она все не приходила.
— Где же Мария? Что случилось? — спрашивали друг друга домашние.
Только когда часы пробили восемь, послышались торопливые шаги. Мать распахнула дверь и увидела Марию. Она положила сумку с книгами и присела на пол мару[14], развязывая шнурки туфель.
Мать обрадовалась, но строго спросила:
— Что случилось? Где тебя носит так поздно?
— Я... учитель задал нам выучить новые иероглифы... Ей Сун позвала меня вместе заниматься... Она лучше меня знает их... и не заметили, как наступил вечер... Я собралась бежать домой. Мать Ен Сун оставила меня ужинать, — оправдывалась Мария.
— Иероглифы ты могла спросить у брата! Он же дома! Зачем к чужим бегаешь? Где это видано, чтобы девочка ходила по городу поздно вечером!
