Виктор чуть ли не на коленях начал умолять меня, чтобы я отдал ему всю свою самиздатовскую литературу, поскольку иначе его жизнь будет кончена. Мне было жалко расставаться с книгами, и я предложил Виктору, у которого был доступ к нескольким ксероксам, сделать копии книг или, еще лучше, перефотографировать их и напечатать, поскольку фотографии весят больше, и периодически по несколько килограммов относить литературу комитетчику. Я помогал Виктору делать копии и у него дома просматривал всю новую литературу, которую тот доставал. Меня здорово позабавило, когда мои ученики из комитета начали приносить мне копии Виктора, предлагая их прочитать, и с очень многозначительным выражением лица сообщали, что это необычайно интересный материал, но я никому не должен говорить, что читал его. Они просили меня читать как можно быстрее. Как я понял, другие работники Комитета с нетерпением ждали своей очереди приобщиться к враждебной идеологии.
Комитет продолжал проверять меня как возможного кандидата для работы в органах. Одновременно я неофициально вел работу, связанную с подготовкой определенных людей для определенных целей, о которой я не могу рассказать. Вокруг меня создалась какая-то нездоровая атмосфера, связанная со слухами о моем Учителе и с другими странными слухами, распространяемыми обо мне. На это наложились столкновения кое с кем из блатных, меня начали преследовать фанатики боевых искусств, которые, похоже, сами не понимали, чего хотят, но страстно пытались что-то доказать себе и другим. За мной кто-то регулярно следил. Я не всегда мог определить, кто это делает, и, выходя в город, я больше не чувствовал себя в безопасности.
Больше всего я боялся, как бы эта ситуация не повлияла на мои отношения с Учителем. Однажды, встретившись с Ли, я рассказал ему о разговорах с комитетчиками, о том, что КГБ пытается выйти на него, и о начале гонений на восточные учения.
Ли взглянул мне в глаза и спокойно произнес:
– Все в наших руках. Если не будешь давать, у тебя нечего будет взять.
Я уже научился расшифровывать подобные фразы Учителя и понял, что речь идет не только об информации. Впредь я не должен был давать никаких поводов для подозрений, а значит, нужно было найти способ направить всех по ложному следу и сделать наши встречи тайными.
В тот вечер мы разработали систему условных сигналов, с помощью которых мы могли бы договариваться о встречах и передавать сообщения. Я жил на Пролетарской улице в центре города. Мой подъезд выходил в замкнутый дворик с аркой. Недалеко от арки находился дровяной подвал, разделенный на секции для каждой квартиры. В доме не было центрального отопления, и жители согревались печами-буржуйками.
Внизу под лестницей в каменной кладке стены было углубление. Туда мы прятали консервную банку, которая служила нашим почтовым ящиком. Сообщения мы передавали с помощью камешков и обломков черепицы, которые в различных сочетаниях означали место, где мы должны были встретиться завтра, или имели какой-либо другой смысл. Время встречи мы согласовывали заранее. Обычно мы встречались после моих занятий в институте. Иногда знаками на стенах арки Ли обозначал срочную встречу, и тогда я, откладывая все дела, ходил кругами по городу по определенному маршруту, и кто-нибудь из корейских учеников Ли или учеников его учеников, проходя мимо меня с ничего не выражающим лицом, сообщал мне время и место нашей встречи.
Все это напоминало игру, и как-то я сказал об этом Учителю, на что он заметил:
– Каждая игра – это подготовка к действию.
Ощущение опасности, преследования и ореол тайны, окружившей наши встречи, сделали мою жизнь еще более интересной и насыщенной.
Тут-то меня и вызвали на собеседование в Комитет.
Я встретился с Ли, рассказал ему об этом и спросил, что мне делать.
– Пойди туда, – сказал он. – Ты сам знаешь, как себя вести. Я на некоторое время уеду из Симферополя, но тебе не придется слишком скучать по мне. Это время ты посвятишь обучению женщиной, что, будучи не менее познавательно, для тебя явно более приятно.
Я покраснел и попытался было протестовать, но в глубине души я мечтал о том, чтобы прекрасная кореянка обучала меня непрерывно в течение нескольких ближайших десятилетий.
В указанное время я явился в КГБ. Меня довольно долго продержали в коридоре, где я от скуки изучал развешанные по стенам портреты и какие-то исторические документы. Наконец меня пригласили в кабинет, и двое сотрудников, явно настроенных недружелюбно, начали расспрашивать меня обо всем, что происходит в среде любителей боевых искусств, в околойогических, околооккультных и прочих кругах. Вопросы носили, в основном, общий характер, без уточнения подробностей. Потом неожиданно, без всякого перехода один из комитетчиков спросил меня:
– Когда ты познакомился с Ли Намсараевым? Кто он, откуда и что тебе о нем известно?
На мгновение я опешил. Я не думал, что в Комитете известно имя Ли. Его имя я называл лишь нескольким гражданским друзьям, и только в самом начале ученичества.
Понимая, что ставлю крест на своей будущей карьере офицера КГБ, я ответил:
