Словом, с «Финистом» происходит занятная вещь: жанровые рамки оказываются этому роману не то, чтобы тесны (фэнтези – жанр широчайший, трудно представить, чтобы кому-то он мог всерьез жать), но как-то не впору, а никакие другие на него тоже не садятся. Впрочем (и теперь мы переходим к ложке меда, способной, как ни удивительно, качественно изменить содержимое бочки с дегтем), у романа Андрея Рубанова есть одно выдающееся достоинство – сам Андрей Рубанов. Кипучая адреналиновая энергия и зашкаливающая яркость, пронизывающие любой рубановский текст, если не окупают его огрехи, то во всяком случае переводят их в разряд вполне терпимых – и именно это происходит с «Финистом». Всё, что Рубанов недодумал, недоредактировал, недоточил в этом романе, он буквально вытаскивает на собственной мощнейшей писательской харизме, превращая рыхлую и спорную идею не в чистое золото, но во всяком случае в нечто вполне приемлемое и небезынтересное. Не то, чтобы надежный метод (как говорится, не пытайтесь повторить, трюки выполнены профессионалами), но в данном случае – определенно работает.
Александр Стесин – безупречное, едва ли не гротескное воплощение русского интеллигента не советской даже, а досоветской (или, если угодно, внесоветской) закваски. Врач (Стесин работает онкологом в одной из Нью-Йоркских клиник), поэт (даже в нынешней – формально прозаической – книге один из разделов написан в стихах), писатель, интеллектуал-богоискатель, эмпатичный скептик, наблюдательный меланхолик… Фигура автора по-настоящему важна не для всех книг, но применительно к «Нью-Йоркскому обходу» она – ключ ко всему, потому что жанр, в котором работает Александр Стесин, предполагает предельную персональность: это автофикшн или, как сам он не без иронии замечает, «смесь травелога с мемуаром на фоне медицинской тематики».
Впрочем, по отношению к прозе Стесина термин «автофикшн» с его акцентом на корень «авто» («о себе, про себя») не вполне корректен: бо́льшая часть текстов, вошедших в книгу, сфокусированы не на самом авторе, но на тех, кто его окружает – пациентах, коллегах, их родных и знакомых.
Новеллы в книге организованы по географическому признаку: одна большая глава – один район, один национальный или культурный анклав, сгустившийся посреди Нью-Йорка. Одна больница, в которой автор учится, стажируется или работает.
В клинике Нью-Линколн-Хоспитал в Бронксе и работают, и лечатся преимущественно эмигранты в первом поколении из самых низов общества, по большей части пуэрториканцы, доминиканцы и прочие латинос. Вылечив больного от какой-нибудь умеренно смертельной болезни, врач имеет все шансы через несколько дней узнать своего бывшего пациента в жертве уличной перестрелки или поножовщины, а бо́льшую часть обитателей госпиталя составляют умирающие, хроники или горемыки-симулянты – те, кому некуда пойти, и кто ищет на больничной койке не исцеления, но простой возможности провести ночь в тепле.
В еврейском Бруклине (раздел, посвященный этому району, как раз и написан в стихах) замерло ветхое, довоенное еще еврейство, проделавшее путь «от Освенцима до Альцгеймера», цепляющееся за прошлое и пытающееся вопреки всякой логике удержать утекающее сквозь артритные пальцы время.
В онкологическом центре при Рокриверском университете в Квинсе бо́льшая часть медицинского персонала – корейцы. Здесь неимоверно много работают, много пьют (особая доблесть – наутро после попойки раньше всех быть на рабочем месте, свежим и собранным), едят собачатину, уважают старших (и раздражаются из-за необходимости спускать старикам профессиональные ошибки и промахи). Здесь разговаривают о корейской опере, сходят с ума (эта незавидная участь выпала подруге автора – молодому доктору Джулии Сун) и посещают церковь с сектантским душком.
В Вудсайдской клинике Стесин оказывается в маленькой Маниле, в Гарлеме – в сердце черной Америки, на Манхэттене – в компактном филиале Нью-Дели. И лишь последняя повесть сборника, «Анирвачания» (этим термином в философии индуизма называют непостижимое пространство между иллюзией и реальностью), прерывает нью-йоркскую кругосветку автора: из американской Индии он отправляется в Индию настоящую, монструозную и волнующую.
Словом, самого Александра Стесина в книге не так много, порой он и вовсе теряется на фоне своих харизматичных, трагических и колоритных персонажей, умирающих от мелкоклеточного рака, выпрашивающих лишнюю дозу бесполезного уже облучения для умирающего ребенка, пытающихся накормить автора филиппинской едой, научить корейскому алфавиту хангыль или наставить в премудростях индийской философии. И тем не менее, повторюсь, фигура автора в «Нью-Йоркском обходе» – ключевая, и конструируется она весьма необычным способом, а именно через несколько уровней отчужденности.
