В дальнейшем Стесин то работает в Африке, то приезжает туда как турист (да-да, все равно приезжает). Он тащит в Африку, в самые далекие, дикие и традиционно не доступные белым людям уголки друзей и жену. Гана, Нигерия, Мали, Мавритания, Сенегал, потом Эфиопия, затем Мадагаскар, а после Кения, Южная Африка и Занзибар становятся для него своеобразным психотерапевтическим ресурсом, сначала позволяющим преодолеть застарелую эмигрантскую травму, а после обеспечивающим встречу с прежней и эталонной версией самого себя – молодым, оптимистичным «доктором Алексом», словно бы навечно законсервированным в жарком африканском воздухе.
Как уже было сказано выше, «Африканская книга» Александра Стесина – собрание вещей, совершенно разнородных как по форме, так и по содержанию. Да и сам предмет его исследования и описания – собственно Африка – никак не способствует гомогенизации текста: каждое новое место требует особой оптики, особого стиля и подхода. На протяжении всей книги автор, в сущности, только то и делает, что подчеркивает разнообразие африканских реалий, подкрепляя тем самым известный лозунг последних лет «Africa is not a country». Однако парадокс состоит в том, что, несмотря на очевидную пестроту, «Африканская книга» воспринимается как исключительно цельное и стройное высказывание. И стройность эта обеспечивается не привычной для читателя композиционной или сюжетной механикой – в ее основании лежит единство интонации, неизменной на протяжении всех 700 страниц и неизменно же притягательной.
Именно интонация – ключевой инструмент в формировании образа автора, как ни удивительно, составляет главное достоинство «Африканской книги». Постоянная напряженная и совестливая рефлексия, безоценочное уважение к чуждому, искреннее удивление новому – и в то же время намеренный, через усилие отказ от экзотизации увиденного, осознанная и бесстрашная доверчивость, являющаяся результатом не наивности, но мудрости, – всё вместе это создает один из самых многогранных, необычных и, прямо скажем, симпатичных образов героя-рассказчика в русской прозе новейшего времени.
Рискну предположить, что судьба «Безгрешности» в России будет куда более счастливой, чем судьба двух предыдущих романов Джонатана Франзена – «Поправок» и «Свободы», и по меньшей мере такой же счастливой, как у «Щегла» Донны Тартт. Масштабная, привольно раскинувшаяся во времени и пространстве история, диковинным образом переплетающая романы Диккенса с гомеровской «Одиссеей» и триллерами Фредерика Форсайта, «Безгрешность» – идеальный литературный блокбастер для отечественного рынка, традиционно ценящего размах.
Однако (и в этом, помимо прочего, состоит важное отличие литературы от кино), если экранный блокбастер имеет мало шансов на тонкость, глубину прорисовки характеров, двойные коды, внутренние рифмы, полутона и прочее эстетство, то в литературе всё это вполне возможно и, более того, ожидаемо. Помимо масштаба и размаха, помимо захватывающего сюжета, или, вернее, целого соцветия сюжетов (если вы читали прежние романы Франзена, и поэтому слово «захватывающий» кажется вам несколько неожиданным, то просто поверьте мне на слово), «Безгрешность» – это еще и образец по-хорошему старомодной, ручной выделки прозы, построенной на сложной и рефлексивной игре с читателем и его ожиданиями.
Узнав, что «Безгрешность», вынесенная в название, это не абстрактная этическая категория, но имя героини – Пьюрити, или сокращенно Пип (привет, диккенсовские «Большие ожидания»), читатель вправе ожидать, что роман будет рассказывать именно о девушке. Однако это не так: несмотря на то, что в трех частях из семи именно Пьюрити выполняет роль протагониста, в действительности она – своеобразный клей, скрепляющий, собирающий воедино истории двух других – собственно, главных – героев: немца Андреаса Вольфа и американца Тома Аберанта. Всплывая в разных качествах в разных частях книги, то мелькая на периферии, то выходя на авансцену, Пьюрити в строгом соответствии со своим именем (которое она, конечно же, ненавидит и считает жестокой материнской насмешкой) странным образом гармонизирует, приводит в равновесие изломанные, патологичные судьбы Андреаса и Тома. Ее персональные – в лучших традициях Телемаха – поиски отца, имя которого истеричка-мать не готова назвать, кажется, даже под пыткой, оказываются способом упорядочить не только собственную жизнь (поначалу пребывающую в самом хаотическом состоянии), но и мир вокруг.
