Пожалуй, единственное, что несколько сбивает с толку в случае с романом «Линкольном в бардо», – это присуждение ему Букеровской премии. На протяжении многих лет – собственно, до 2012 года, когда премию решили вручать в том числе американцам, – британский Букер оставался премией по-хорошему предсказуемой. По большей части ее получали традиционные романы, обладающие приятным свойством универсальности, то есть понятные читателю из любой страны без специального комментария. Ни одна из этих характеристик не применима к роману Джорджа Сондерса – специфически американскому по духу и проблематике и радикально модернистскому по форме. Словом, в данном случае не стоит полагаться на стикер «Лауреат Букеровской премии» на обложке – это очень любопытная, очень поэтичная и мало на что похожая книга. Но совершенно точно не то, чего мы привыкли ждать от классического букеровского романа.
Первое, что важно знать о книге прошлогоднего букеровского лауреата Марлона Джеймса, – это что несмотря на слово «краткий» в названии, она является какой угодно, только не краткой, и насчитывает без малого 700 страниц. Вопреки многообещающему слову «убийство» на обложке, на детектив надеяться тоже не приходится: роман Джеймса – это историко-социальная драма с элементами мистики (некоторые персонажи обращаются к читателю из потустороннего мира), а никак не роман-расследование. Даже на аннотацию, сообщающую, что «Краткая история семи убийств» строится вокруг неудачного покушения на Боба Марли в 1976 году, не стоит слишком уж полагаться: событие это время от времени и в самом деле всплывает в разных ракурсах (как и сам Марли, именуемый в романе «Певец»), однако назвать его центральным будет заведомо неточно. Пожалуй, проще всего охарактеризовать роман Марлона Джеймса как полифоничный эпос, описывающий историю Ямайки (спойлер: драматичную, кровавую и преимущественно трагичную) последней трети ХХ века.
Обычно букеровские романы дружелюбны к читателю, однако «Краткая история семи убийств» – редкое исключение из этого правила. По крайней мере, на первых 50 страницах понять, о чем же идет речь, затруднительно: десятки спорящих, перебивающих и дополняющих друг друга голосов (всего в книге около семидесяти героев) рассказывают какие-то обрывочные истории – по большей части без начала и конца, изобилующие нецензурной бранью, физиологическими подробностями, малоизвестными ямайскими топонимами и именами собственными. Отдельная прелесть состоит в том, что разговаривают все герои по-разному – кто-то на относительно конвенциональном английском, а кто-то на диковатых разновидностях ямайского диалекта (к чести переводчика Александра Шабрина следует признать, что ему удалось если не передать особенности речи отдельных персонажей, то во всяком случае явственно обозначить различия между ними).
Однако постепенно из всего этого многоголосого хаоса начинают складываться отдельные сюжеты – простые и бесхитростные, вращающиеся вокруг таких естественных вещей, как любовь, похоть, уязвленное самолюбие, материнский инстинкт, зависть, честолюбие и желание лучшей доли. Сюжеты в свою очередь сливаются в ручейки побольше, и как результат через некоторое время бесконечно дробная поначалу картинка преобразуется в по-толстовски масштабный роман-эпопею. Камера в руках Марлона Джеймса то взмывает в поднебесье, демонстрируя, к примеру, всю сложнейшую структуру ямайско-американской наркоторговли, то вдруг пикирует на уровень асфальта, чтобы зафиксировать предсмертные стоны подростка из уличной банды.
В принципе, подобный размах не может не внушать уважения, однако бесконечное мельтешение лиц (просто запомнить всех героев по именам – уже подвиг) не лучшим образом сказывается на вестибулярном аппарате. Ну, а если вы имеете хотя бы самое общее представление о российских девяностых, то едва ли вы узнаете из «Краткой истории семи убийств» так уж много нового.
Роман американца вьетнамского происхождения Вьет Тхань Нгуена «Сочувствующий» в 2015 году получил Пулитцеровскую премию и стал самой обсуждаемой книгой в Америке, после долгого перерыва и в принципиально новой трактовке вернув тему войны во Вьетнаме в пространство общественной дискуссии. Впрочем, для российского читателя, которому вьетнамская война по большей части представляется чем-то бесконечно чуждым и далеким, это обстоятельство едва ли послужит достаточной мотивацией к чтению. Поэтому, пожалуй, в наших реалиях о романе Вьет Тхань Нгуена уместнее будет говорить и думать в контексте вечного интеллигентского проклятия – привычки смотреть на вещи сразу с нескольких сторон, и тех опасных последствий, которые подобный стереоскопизм способен повлечь за собой.
