Семидесятилетний ученый-вирусолог Нортон Перина, лауреат Нобелевской премии по медицине, всемирно известный филантроп, усыновивший и вырастивший несколько десятков детей, оказывается в центре громкого скандала: один из его приемных сыновей выдвигает против Нортона обвинение в сексуальном насилии. Несмотря на то, что ученый категорически отрицает свою вину, присяжные признаю́т его виновным, и он отправляется за решетку – впрочем, на самых мягких и льготных условиях: ему предстоит провести в тюрьме всего два года, в комфортабельной изоляции, с возможностью сколько угодно предаваться размышлениям и работать над мемуарами. Именно эти мемуары и составляют основу романа.
Словосочетание «сексуальное насилие» сразу же настраивает читателя, знакомого с «Маленькой жизнью», на определенный лад, но на самом деле лейтмотив «Людей среди деревьев» иной. Бо́льшая часть повествования относится не к тому времени, когда герой насиловал (или не насиловал – ответ на эту загадку Янагихара прибережет напоследок) своих приемных детей, а к более раннему этапу его биографии.
Нобелевская премия была присуждена Перине за открытие так называемого синдрома Селены, который встречается у крошечного туземного племени на острове Иву’Иву в Микронезии и связан с употреблением в пищу мяса реликтовой водной черепахи. Носители этого синдрома фактически обретают телесное бессмертие, которое, однако, чаще всего сопряжено с тяжелой деменцией. Перина прибывает на остров в составе антропологической экспедиции, и покуда его товарищи – профессор Пол Таллент (к слову сказать, выпускник того же сиротского приюта Сент-Фрэнсис, где позднее окажется Джуд из «Маленькой жизни») и его помощница – бережно исследуют быт, традиции и обряды таинственного племени, герой совершает свое революционное открытие в сфере медицины. Однако обнаружив на Иву’Иву «эликсир бессмертия» и обнародовав этот факт, Перина обрекает и сам остров, и его обитателей на уничтожение. Фармацевтические компании за считанные годы превращают цветущий уголок первобытного рая в пустыню, а после, осознав, что сенсационная находка не имеет практического применения, без сожалений уезжают, оставив уцелевших аборигенов доживать свои никчемные жизни на пепелище.
С этой точки во времени и пространстве для самого Нортона Перины – прямого виновника всего произошедшего – начинается тягостный и безысходный цикл вины, искупления (все усыновленные им дети – оставшиеся без попечения взрослых уроженцы Иву’Иву и соседнего островка У’Иву, тоже затронутого «лихорадкой бессмертия»), новой вины и новой расплаты.
Всё описанное выше могло бы стать основой для романа, буквально сочащегося чувствами и драмой, однако Янагихара словно бы сознательно сглаживает эмоциональный диапазон своего текста. Нарочито бесстрастный, бессердечный рассказчик отбрасывает длинную тень на собственную историю, и она в свою очередь тоже оказывается до странного выровненной, лишенной сколько-нибудь заметных пиков и спадов. Если в «Маленькой жизни» Янагихара мастерски работает на контрапункте – ровный, приглушенный голос автора против кровоточащего объекта описания, то в «Людях среди деревьев» повествовательная манера идеально гармонирует с содержанием. Как результат, даже в самых душераздирающих и болезненных моментах читателю удается без труда сохранять внешнюю позицию, с интересом, но без горячей персональной вовлеченности наблюдая за тем, что происходит внутри текста.
Внутри же происходит немало любопытного: Янагихара размышляет об ответственности и разных ее аспектах, о множественных путях, которыми развивается наука, и о возможности выбора между ними, о постколониальном сознании, о глобализме и локальной идентичности, об относительности ценностей, кажущихся нам незыблемыми, и тому подобных важных вещах. Словом, в своем первом романе писательница, намеренно или нет, но удерживает себя в пространстве собственно литературы, не прибегая к тем подлинно магическим практикам, к которым, как мы все знаем, она обратится в «Маленькой жизни». С этой – сугубо литературной, культурно-интеллектуальной – задачей Янагихара справляется неплохо (пожалуй, даже очень неплохо), но всё же, надо признать, колдовство удается ей значительно лучше.
Проще всего описать дебютный роман двадцативосьмилетней американки Эммы Клайн как историю о секте – и это, в общем, будет почти правдой.
