Автор, берущийся говорить от лица определенной, четко очерченной группы – будь то представители редкой профессии, жители небольшого поселка или, к примеру, малый народ Севера – почти всегда попадает в ловушку читательских интерпретаций. За достоверность и уникальность ему приходится расплачиваться универсальностью: чем у́же и конкретнее заданы повествовательные рамки, тем сложнее среднестатистическому читателю соотнести себя с героями, а в их жизненных коллизиях разглядеть не экзотическое, но всеобщее. Луизе Эрдрич, американской писательнице с индейскими корнями, это удается лучше многих: ее роман «Лароуз», рассказывающий о жизни в резервации племени оджибве – это одновременно и мощная общечеловеческая драма, и детальное погружение в быт сегодняшних коренных американцев.
Ландро Айрон во время охоты случайно убивает соседского сына, маленького Дасти. Чтобы возместить соседям их страшную потерю, они с женой Эммалайн по старому, давно забытому индейскому обычаю решают отдать им собственного ребенка – пятилетнего родительского любимчика Лароуза. Лароуз – неслучайное имя для семьи Эммалайн: в каждом поколении, с незапамятных времен, это имя носит один человек – чаще женщина, но иногда и мужчина. И каждый из этих Лароузов обладает способностью видеть мертвых и объединять в себе два мира – мир людей и мир духов. История маленького Лароуза Айрона и двух его семей – старой и новой, которые он тоже сумеет объединить в общей утрате, скорби и взаимном прощении – становится тем окном, которое Эрдрич распахивает для нас в мир современных индейцев.
Прошлое народа оджибве – от захвата их земель в середине XIX века до политики принудительной ассимиляции в ХХ веке, и его настоящее, показанное через судьбы индейцев и метисов, то цепляющихся за свою идентичность, то пытающихся от нее оторваться, – вот главный предмет Луизы Эрдрич, самодостаточный, но парадоксальным образом не герметичный. Организуя для своего читателя прогулку по резервации, писательница ведет себя наперекор всем стандартным экскурсоводским правилам: почти ничего не объясняет и не комментирует, не наводит красоты и порядка, не сгущает красок, не повышает голоса, говоря о страшном и трагическом, но главное, не акцентирует внимания на экзотическом и необычном. Как результат, мы проникаем в романную действительность словно бы с черного хода – внезапно обнаруживаем себя внутри будничной, обыденной жизни, не предполагающей оценки и отстройки, просто существующей независимо от нашего взгляда.
Именно эта нарочитая негромкость, принципиальный отказ от «туристического» остранения, патетики и развернутых экспликаций позволяет прочесть историю маленького Лароуза, его родных и приемных родителей, его сестер, его далеких и не очень далеких предков, современников и соседей, как историю по-настоящему всеобщую, глобальную, не имеющую ни национальных, ни региональных, ни временны́х границ. Трагический, просторный и в то же время совершенно особенный в том, что касается сеттинга и реалий, роман Луизы Эрдрич – прекрасный пример триумфального преодоления локальности и редкое проявление подлинного мультикультурализма, о котором многие говорят, но почти никто не видел своими глазами.
Давиду Гроссману в России не везет – несмотря на мировую славу и чуть ли не официальный статус главного израильского писателя, у нас он известен определенно недостаточно. У романа «Как-то лошадь входит в бар…» перспективы на российском книжном рынке тоже, скажем прямо, не блестящие: ни тема (весь роман – это, по сути дела, расшифровка одного выступления стендап-комика), ни стиль (текст под завязку набит молодежным израильским сленгом, не понятным без комментария) не намекают на то, что эта книга Гроссмана станет в России бестселлером. И даже то обстоятельство, что в позапрошлом году именно роман «Как-то лошадь входит в бар…» принес своему создателю Международную Букеровскую премию, едва ли способен радикально переломить ситуацию.
Тем не менее, «Как-то лошадь входит в бар…» из тех книг, читать которые важно и необходимо. В старом споре о том, из чего рождается по-настоящему великое искусство – из боли или из радости, Гроссман находит какие-то совершенно новые грани, и ухитряется придать ему поистине общечеловеческое звучание, далеко выходящее за рамки прикладной культурологии.
На сцене маленького клуба в Нетании кривляется и травит старые анекдоты нелепый пожилой комик в драных джинсах и ковбойских сапогах на высоком каблуке – его зовут Дов Гринштейн, но более известен он под сценическим псевдонимом Довале Джи. Из зала на него со смесью неловкости и недоумения смотрит отставной судья Авишай Лазар, которого Довале специально пригласил на сегодняшнее представление. Когда-то давно, на стыке детства и юности, этих двоих связывала мимолетная дружба, и вот теперь, после сорокалетнего перерыва, они встретились вновь, и только один из них знает зачем.
