Как уже было сказано, три истории связаны одним сквозным героем-камео: с Мишей из первой части шофер Леня живет в одном доме, но комнату ему выхлопотала Аля из второй части, а Крастышевскому из третьей он помогает с доставкой его чародейской корреспонденции. Однако куда надежнее, чем эта пунктирная линия, целостность романа обеспечивает общая идея, суть которой – в неизбежности войны, которую каждый из героев приближает по-своему.
Миша слишком везуч и, как Поликрат Самосский у Геродота, чувствует близость расплаты за это непростительное счастье. Все грехи сходят ему с рук, едва чиркнув по плечу: подхваченный от грязной девки сифилис чудесным образом оказывается обычной потницей, призыв в армию оборачивается глупым недоразумением, ему принадлежат сразу две красавицы, да и в институте его восстанавливают с чарующей легкостью. Но Миша знает: это не может быть бесплатно, за эти грошовые подачки судьбы ему, да и всем вокруг, предстоит заплатить вдесятеро. То же предчувствие – неотвратимость общего возмездия за личные грехи (или наоборот – личного возмездия за грехи общие, что, в сущности, одно и то же) владеет и Борисом, убежденным, что приближает общую катастрофу своим двуличием, своей трусостью и предательством. О том же думает и Крастышевский, с крыши собственного дома на манер сказочного колдуна призывающий очистительную бурю. Буря в самом деле собирается, воздух потрескивает от напряжения, бремя всеобщей вины копится и ждать уже, кажется, невозможно, оно должно прорваться, оно сейчас прорвется… И вот уже шофер Леня с дочкой на плечах стоит возле деревенского репродуктора в толпе людей с посеревшими от ужаса лицами и слушает первую военную сводку информбюро.
Мир конца тридцатых, созданный Быковым, удивительно целостен и гармоничен. Так и тянет назвать его «уютным» – в том же примерно смысле, в котором может показаться уютной душная атмосфера больничной палаты или тюремной камеры. Это живой, теплый, затхлый и узнаваемый мир из рассказов наших бабушек и дедушек, счастливо переживших ту эпоху. Быков почти нигде не унижается до прямых и потому банальных аллюзий, и его тридцатые – это именно тридцатые. Ничто в романе не выглядит многозначительной метафорой или нарочитой карикатурой на наши дни – и именно поэтому читать «Июнь» по-настоящему жутко.
Отсутствие «фиги в кармане», отказ от многозначительного подмигивания позволяет с особой ясностью увидеть зловещее сходство между ожиданиями и страхами героев Быкова и нашим собственным завороженным ожиданием великого взрыва, который одновременно освободит нас от зла и станет нашей расплатой за соучастие в нем. Однако ожидающая нас буря, убежден Быков, – фальшивка, пустышка, гроза без дождя, не приносящая облегчения. «Все ждут: ну, сейчас будет Содомская Гоморра! А будет максимум еще одна европейская война, и посмотрю я на них на всех…» – впроброс кидает один из персонажей, и, похоже, именно в этом скрыт самый страшный – и самый глубинный – смысл «Июня».
В романе Быкова есть немало потайных сокровищ – и стихи (явные в первой части, скрытые в третьей), и множество легко угадываемых исторических прототипов (так, в Але читатель без труда узнаёт дочь Марины Цветаевой Ариадну Эфрон, в Игнатии Крастышевском – прозаика Сигизмунда Кржижановского и т. д.), и даже невероятного качества и напряженности сексуальные сцены – большая редкость для удивительно неловкой и стыдливой в этом смысле современной русской литературы. Но всё же именно колдовская, страшная, как заклинания бесноватого Крастышевского, смысловая подкладка, обнажающая связь между сталинской эпохой и нашими днями, делает «Июнь» Дмитрия Быкова книгой по-настоящему выдающейся, заслуживающей самого пристального читательского внимания и потенциально способной многое рассказать о нас и нашем времени тем, кто будет жить после нас.
Илья возвращается в родную подмосковную Лобню после отсидки – семь лет назад его, блестящего двадцатилетнего студента филфака МГУ, «приняли» в ночном клубе, подкинув наркотики за строптивость при обыске. Сейчас у него нет ничего: мать чуть-чуть не дождалась сына с зоны – умерла от инфаркта; девушка разлюбила и бросила много лет назад; лучший друг за семь лет разлуки успел бесконечно отдалиться; денег – пять тысяч из нищей материнской заначки. Всё, что остается герою, – это иссушающая, бесплодная ненависть к «грязному полицейскому» Хазину, который походя разрушил его жизнь – разрушил просто потому, что мог, ни по какой другой причине.
