Проследив в социальных сетях за перемещениями своего врага – Илья называет его Сукой – по Москве, герой отправляется за ним в клуб и, заманив в подъезд соседнего дома, неловко, как-то нарочито по-дурацки и даже не вполне намеренно убивает. Но это не развязка, а только завязка сюжета: в руках Ильи оказывается телефон Суки, а в телефоне – вся сучья жизнь, с суровым и принципиальным отцом-генералом и тревожной матерью, с нелегальной торговлей наркотиками, с любимой девушкой (какой-то слишком красивой и утонченной для подружки продажного мента), с надеждами, обидами, страхами, ошибками, карьерой… За неимением собственной, Илья погружается в жизнь Суки, и айфон – красивая дорогая игрушка – становится в его руках зловещим и завораживающим магическим артефактом. Темная душа мертвого полицейского словно бы продолжает жить в призрачной глубине экрана, перекатываться электрическими импульсами в его непознаваемых для гуманитария недрах, и душа эта всё больше подчиняет себе Илью, показывает свою потайную – человеческую, уязвимую и по-своему симпатичную – сторону, заманивает в ловушку, терзает соблазнами, ведет на верную гибель…
Тем, кто привык считать Дмитрия Глуховского сноровистым и прагматичным производителем подростковой постапокалиптической фантастики и только, после «Текста» определенно придется пересмотреть свое отношение. И дело не только в том, что роман этот вполне реалистический, что фантастика в нем если и есть, то разве что философская, примерно как в сериале «Черное зеркало», к которому автор вполне эксплицитно отсылает чуть ли не в самом начале. Куда важнее та изумительная пропорциональность и соразмерность, которая чувствуется в «Тексте» с первой же сцены на вокзале, где полицейский лениво и унизительно проверяет документы у вернувшегося из лагеря Ильи, и заканчивая трагически предопределенным финалом.
Написанный с несколько барочной цветистостью роман, тем не менее, нигде не переходит границу хорошего вкуса, ловко балансируя на самом его краешке. Просчитанно душераздирающий (читатель гораздо раньше героя понимает, что ничего хорошего из этого погружения в чужую телефонную жизнь не выйдет, нечего и надеяться, и дальше как сквозь стекло наблюдает за обреченными метаниями Ильи), он в то же время нигде не пересекает незримый рубеж, за которым читательские сопереживание и боль сменяются снисходительным равнодушием. Умный, сложный, болезненно-актуальный по мысли и реалиям, «Текст» остается в то же время тем, чем и должен быть – захватывающим психологическим триллером системы «не дочитал – не уснешь».
Словом, Дмитрий Глуховский проломил, наконец, сковывавшую его жанровую скорлупу и не без блеска вышел в пространство, именуемое «большой литературой». Для компактной и порядком обезлюдевшей в последние годы русской словесности, где каждый сильный автор на вес золота, трудно придумать новость лучше.
В новейшей истории есть такие участки, от которых очень хочется отвести взгляд, и военные конфликты в бывших союзных республиках – из их числа. Признать, что на обжитом, обманчиво единообразном и скучновато-рациональном советском пространстве творилось настолько кошмарное и не постижимое рассудком зло, фактически означает впустить это зло в свой дом, всерьез допустить, что нечто подобное могло (или всё еще может) произойти с нами или нашими близкими. Подобное знание не просто неприятно – оно из тех вещей, с которыми по-настоящему трудно жить.
С романом Владимира Медведева «Заххок», повествующим о гражданской войне в Таджикистане, жить тоже очень трудно: из него хочется дезертировать буквально на каждой странице, если не строчке. Медведев не злоупотребляет физиологическими подробностями, и кровь у него льется очень дозированно, однако нагнетаемое внутри романа эмоциональное напряжение и экзистенциальный ужас настолько велики, что буквально выдавливают, вытесняют читателя из текста. Однако – и в этом надо отдавать себе отчет прежде, чем браться за книгу, – вырваться на волю вам скорее всего не удастся. Медведев мастерски расставляет для читателя хитрую систему ловушек, с самого начала населяя свой роман десятками живых, теплых, обаятельных героев, бросить которых в неизвестности, наедине с надвигающейся бедой решительно невозможно. Так и приходится читать до конца, поминутно умирая от страха за них – таких доверчивых, хрупких, уязвимых, и до последнего надеяться, что всё у них как-нибудь образуется.
