Главный вопрос, который остается у Прилепина вынесенным за скобки, – это, как ни банально, причины происходящего; не в прагматичном ключе – насколько велико там российское военное присутствие (если верить Прилепину, невелико), а в каком-то более глубоком, философском, если угодно, смысле. Почему люди, сами считающие себя украинцами (таких, как пишет автор, в Донецке и Луганске большинство), оказались по разные стороны фронта, чем так плох и опасен «наш несчастный неприятель» (этим кодовым оборотом в книге обозначается украинская сторона конфликта), за что сражаются сепаратисты и что же, в конце концов, привело на чужую войну нижегородца Прилепина – всё это ни в какой момент не становится темой сколько-нибудь искреннего разговора. Автор сообщает, что верил в никем не признанную республику «как в свет собственного детства, как в отца, как в первую любовь, как в любимое стихотворение, как в молитву, которая помогла в страшный час», но дешифровать символ этой веры нам не суждено. Периодически кажется, что вот сейчас, сейчас автор соберется с силами и заговорит, наконец, о важном, но нет: каждый раз он словно намеренно сбивает серьезный настрой то грубоватой шуткой, то резкой сменой темы.
Оставляя незаполненным глубинный, смысловой (а потому самый, вероятно, мучительный и травматичный – в том числе для него самого) слой происходящего на Донбассе, Прилепин обращается к уровню, так сказать, поверхностному, описательному. И вот тут-то и начинаются проблемы – не скажешь даже, этические или всё же скорее художественные. «Нормальным людям сложно отказаться, когда можно раскрутить невиданную карусель и самому на ней прокатиться» – примерно так, с разными вариациями, формулирует Прилепин мотивацию своих товарищей по оружию. «Надо, чтоб всегда было весело», «меня забавляло», «я валял дурака, а это важное занятие» – намеренно паясничая и демонстративно умалчивая о главном – о том, как же всё так вышло и чем закончится, автор пытается вести себя на манер трагического героя, прячущего за веселым балагурством бездны непроговоренной боли.
К сожалению, эффект оказывается обратным, и литературное дарование (по-прежнему, к слову сказать, яркое и бесспорное) в данном случае обращается против Прилепина. Образ высокомерного и, чего греха таить, по-хемингуэевски самодовольного рассказчика, упивающегося контрастом между опасностями войны и собственной красочной жизнью (и славой) за пределами Донбасса, выглядит безупречно убедительно и цельно, а подразумеваемая за всем этим многозначительная недоговоренность и потаенная душевная мука кажутся не более, чем данью традиции. Отказываясь нагнетать страсти и писать о войне как о трагедии (выбор нравственно не бесспорный, но допустимый), сводя катастрофу на Донбассе к некому образу жизни – не идеальному, но, в общем, не без достоинств – Захар Прилепин выхолащивает свое высказывание, лишая его масштаба, веса и, по большому счету, смысла.
В аннотации автор пишет буквально следующее: «И мысли не было сочинять эту книжку. Сорок раз себе пообещал: пусть всё отстоится, отлежится – что запомнится и не потеряется, то и будет самым главным». Похоже, эта идея была чертовски правильной: как говорил Витгенштейн, «о чем невозможно говорить, о том следует молчать». То, что Прилепин пока не готов к разговору о Донбассе, совершенно понятно и естественно. То, что несмотря на это он зачем-то всё равно пытается о нем говорить, понять – и принять – гораздо сложнее.
В своеобразном напутствии литературному номеру журнала «Esquire» за 2016 год Владимир Сорокин написал буквально следующее: «Недавно в одном большом обувном магазине я увидел ботинки, стилизованные под продукцию времен до массового производства: неровная кожа, грубый каблук, подошва с медными шляпками “гвоздей”, которых, естественно, там не было. Это был массовый продукт, имеющий вид ручной выделки. Вид этих ботинок как бы говорил: “Человечество устало от одинаковых вещей. Не пора ли хотя бы внешне вернуться к штучному товару?” Бумажная книга всё больше уступает электронной, разговоры о том, что книги скоро вообще перестанут печатать, стали общим местом, тиражи падают. Мне кажется, что спасти себя книга сможет только став штучным товаром, бросив вызов не только цифровой, но и некоторым образом гутенберговской эпохе. Каждая книга должна выглядеть так, словно ее отпечатали вручную со свинцовых, пальцами набранных матриц на изготовленной вручную бумаге. Ее переплет должен хранить следы кропотливой и неторопливой работы. Книга должна пахнуть так, как пахнет оригинальная, неповторимая вещь. Став такой вещью, книга воздвигнет вокруг себя бастион, непреодолимый для цифрового мира».
