Я поднялся, готовясь покинуть аббатство. Спускаясь по ступеням, ведущим в главную часть здания, я задержал взгляд на усыпальнице Эдуарда Исповедника и поднялся к ней по небольшому лестничному пролету, чтобы взглянуть сверху на беспорядочную массу гробниц. Усыпальница установлена на платформе и окружена гробницами различных королей и королев. С этого возвышения взгляд проникает в промежутки между колоннами и траурными трофеями, устремляется к заставленным гробницами капеллам и палатам внизу, где в «постелях тьмы» рассыпается прах военачальников, прелатов, придворных и государственных деятелей. Недалеко от меня стоял трон для коронаций, грубо вырезанный из дуба в грубом в кусе далекой готической эпохи. Как будто сцену эту нарочно с театральным пафосом устроили так, чтобы произвести впечатление на зрителя. Вот вам начало и конец человеческой напыщенности и властолюбия – от трона до могилы ровно один шаг. Разве мне одному бросилась в глаза эта несовместимость элементов, собранных вместе в виде урока еще живым великим мужам? Чтобы показать им в момент, когда они особенно горделиво упиваются своей славой, как скоро наступят забытье и бесчестье. Что скоро корону, украшающую лоб, придется снять и положить в пыль и немилость могилы, которую потом будут попирать ноги самого низкого люда. Ибо странное дело – даже могилы здесь уже не считаются святыней. Иные натуры с поразительным легкомыслием смеются над уважаемыми, почтенными вещами, и есть подлые душонки, которым нравится мстить выдающимся покойникам за свое преклонение и рабское пресмыкание перед живыми. Гробницу Эдуарда Исповедника взломали, его погребальные украшения похитили, из рук властной Елизаветы выдернули скипетр, фигура Генриха V лишилась головы. Не найдется такого памятника королям, который бы не послужил доказательством того, насколько обманчиво и мимолетно поклонение рода людского. Одних ограбили, других обезобразили, третьих исписали похабщиной и оскорблениями – всех в той или иной мере предали поруганию и обесчестили.
Последние солнечные лучи вяло проникали сквозь витражи высоких сводов у меня над головой. Нижняя часть аббатства уже утопала в серости сумерек. В капеллах и приделах становилось все темнее и темнее. Фигуры королей скрылись в тени. Мраморные скульптуры при тусклом освещении принимали странные формы. Вечерний сквозняк пролетел по приделам, словно холодное дыхание могилы. Даже поступь церковного служки, пересекающего Уголок поэтов, производила странный, унылый звук. Я медленно вернулся той же дорогой, которой шел утром. Когда я вышел из клуатров через сводчатый портал, дверь закрылась за моей спиной со страшным скрипом, наполнив все здание эхом.
Я попытался составить в уме общую картину предметов, которые наблюдал, но они успели приобрести расплывчивость и неопределенность. Едва я шагнул за порог, как имена, надписи, трофеи перепутались в моей памяти. Что есть это сборище могил, подумал я, как не кладезь унижения – огромная куча бесконечно повторяемых напоминаний о тщете славы и неизбежности забвения? Настоящая империя смерти, ее великий темный дворец, где она восседает и смеется над реликвиями людского тщеславия, посыпая прахом забытья памятники королям и принцам. Какая напраслина считать чье-то имя бессмертным! Время молча переворачивает страницы, мы слишком заняты настоящим, чтобы задумываться о личностях и событиях, придающих интерес прошлому. Каждый век – это новый том, который немедленно забывают. Сегодняшний идол вытесняет из нашей памяти вчерашнего героя, в свою очередь завтра ему на смену придет новый. «Наши отцы, – пишет сэр Томас Браун, – обретают свою могилу в нашей короткой памяти и горестно говорят нам, что и нас тоже похоронят в памяти потомков». История блекнет, становясь басней. Сомнения и противоречия затуманивают факты. Надпись стирается с таблички. Статуя падает с пьедестала.
Колонны, арки, пирамиды – что они, как не кучи песка, а их эпитафии – буквы, начертанные во прахе? Чего стоит надежность гробницы или долговечность бальзамирования? Останки Александра Македонского развеяли по ветру, его пустой саркофаг стал музейной диковиной. «Египетские мумии, которые пощадили Камбис и время, теперь поглотила алчность. Мицраимом врачуют раны, а фараонов продают на бальзам»[21].
Что тогда может гарантировать спасение этой громадины от судьбы, постигшей куда более могучие мавзолеи? Наступит время, когда ее золоченые своды, так рвущиеся ввысь, обратятся в щебень под ногами. Вместо музыки и хвалебных песен будет свистеть в поломанных арках ветер да сова ухать с разрушенной колокольни. Слепящий солнечный луч вторгнется в мрачные терема смерти, и побеги плюща обовьются вокруг упавших колонн. Наперстянка свесит свои цветки над безымянной урной, будто в насмешку над покойником. Так заканчивает свой путь человек, его имя исчезнет из анналов и людской памяти, история его жизни превращается в легенду, а поставленный ему памятник – в руину.
