Увидев меня, она вздрогнула, ее щеки залила краска румянца, в глазах ее заблестели слезы, ибо она вспомнила о том, в чьем обществе обычно встречалась со мною. Что касается меня, то я не в состоянии описать охватившие меня чувства. Понемногу я преодолел мою робость, обрекавшую меня в ее присутствии на безмолвие. Нас сближало сходство нашей судьбы. Мы оба потеряли самых близких людей на свете; мы оба принуждены были в известной мере рассчитывать на постороннюю помощь. Узнав ее ближе, я нашел, что идеальные представления, которые породил во мне ее образ, вполне соответствуют истине. Ее незнание жизни, ее трогательная восприимчивость ко всему прекрасному и привлекательному в природе напоминали мне мои собственные переживания того времени, когда я в первый раз вышел за пределы монастыря. Справедливость ее суждений восхищала мой ум; ее мягкость влекла мое сердце, ее юная нежная, распускающаяся красота вызывала во мне сладостное безумие.
Я поклонялся ей, как своего рода идолу, как чему-то небесному, и мысль о том, что я недостоин ее, мучила и унижала меня. Но Бианка не была жительницею небес, она жила на земле и была одним из самых чувствительных и любящих созданий земли – да, любящих, ибо она меня полюбила.
Я не могу вспомнить, при каких обстоятельствах я впервые узнал об этом. Думаю, что это случилось не сразу и было воспринято мною как чудо, ибо я не смел верить, не надеялся на возможность подобного счастья. Мы оба находились в нежном, жаждущем любви возрасте; мы постоянно общались, нас интересовало одно и то же – музыка, поэзия и живопись соединяли нас в общих восторгах; среди прекрасной романтической природы мы жили почти вне общества. Что же удивительного в том, что два юных сердца, оказавшиеся друг возле друга, с радостью соединились в одно!
О боги! Какой сон, какой сладостный, но – увы! – мимолетный сон овеял тогда мою душу! Окружающий мир сделался для меня раем, ибо около меня была женщина, восхитительная, прелестная женщина, разделявшая его вместе со мной. Как часто бродили мы вдоль живописных берегов Сестри или карабкались на дикие скалы; у наших ног расстилалось уходящее вдаль побережье, усеянное белыми пятнами вилл, где-то внизу виднелось синее море, мы смотрели на стройный силуэт маяка на романтическом мысе, там вдалеке, возле Генуи; поддерживая под руку Бианку, нетвердою поступью шагавшую рядом со мной, я считал, что в этом прекрасном мире нет места несчастью. Как часто слышали мы соловья, когда он щелкал и разливался трелями среди залитых лунным сиянием зарослей нашего сада! Как часто удивлялись мы поэтам, которым чудились в его песнях печаль и тоска. Ах, зачем эта пора цветения жизни и нежности так мимолетна? Зачем розовое облачко, распространяющее столько радости в утренний час наших дней, так быстро превращается в грозовую тучу, приносящую вихрь и бурю?
Я первый пробудился от этого благословенного безумия чувств. Я завоевал сердце Бианки, но что же дальше? Я беден, я не могу рассчитывать на ее руку; имею ли я право воспользоваться ее неопытностью, незнанием жизни, ее доверчивою любовью и ввергнуть ее вместе с собой в нищету? Это ли благодарность за гостеприимство, оказанное мне графом? Это ли оплата за любовь Бианки?
Теперь я впервые убедился воочию, что даже разделяемая любовь может быть горестною. Гнетущая забота тяжелым бременем лежала на моем сердце. Я бродил по дворцу как неприкаянный, как преступник. Я чувствовал себя так, будто злоупотребил гостеприимством, точно вор, прокравшийся во дворец. Я не мог больше смотреть графу в глаза; мне казалось, что он читает в моих взглядах и относится ко мне с недоверием и презрением. У него и без того был достаточно надменный и снисходительный вид; теперь, думал я, он подчеркнуто холоден и высокомерен. Филиппо – и он также – сделался сдержаннее и суше, или, по крайней мере, я подозревал его в этом. О небо! Не было ли все это порождением моего смятенного мозга? Не готов ли я распространить свои подозрения на весь мир? Не жалкий ли я безумец, вечно настороже, вечно ловящий взгляды и жесты окружающих, мучающий себя нелепыми измышлениями? А если это не мои измышления, если это в действительности так, могу ли я дольше оставаться под кровом, где меня едва терпят, могу ли я до бесконечности затягивать раздирающие меня страдания? «Нет, так больше продолжаться не может! – восклицал я, – я уйду… Уйти? Но к уда? Из мира, из жизни? Ибо зачем мне жизнь, если Бианка не вместе со мной?»
Я был горд, самолюбив и жестоко страдал от мысли о том, что на меня смотрят с презрением. Много раз, когда мне казалось, что родственники Бианки подчеркивают свое превосходство, я готов был уже объявить мое имя и титул, доказать в ее присутствии, что я нисколько не уступаю им в знатности. Но я тотчас же подавлял в себе это желание. Я считал себя покинутым, отвергнутым своею семьей и дал себе торжественное обещание не навязывать им родства до тех пор, пока они сами не вспомнят о нем.
