Эта душевная борьба отравляла мое счастье и расшатывала здоровье. Очевидно, пребывать в неведении, любим ли ты или нет, менее тягостно, чем располагать доказательствами ответной любви и не сметь этому радоваться. Я не был больше восторженным поклонником Бианки, я не приходил больше в экстаз при звуках ее голоса, не упивался ненасытным лицезрением ее красоты. Даже ее улыбки перестали доставлять мне прежнее наслаждение, ибо я чувствовал себя виноватым в том, что вызвал их на ее нежных устах.
Она не замедлила обнаружить происшедшую во мне перемену и со свойственной ей искренностью и простотой спросила меня о причине. Я не мог уклониться от ответа, ибо сердце мое было полно страдания. Я рассказал ей о гнетущей меня душевной борьбе, о моей всепожирающей страсти, об угрызениях совести. «Да, – сказал я, – я недостоин твоей любви. Я – отщепенец в своей семье. Я – странник без имени, без дома; странник, лишенный всего; мне досталась в удел одна нищета. И все же я осмелился полюбить тебя, осмелился домогаться ответной любви!»
Она была тронута моим волнением, и на ее глазах появились слезы. Она не считала мое положение таким безнадежным, каким оно рисовалось мне самому. Получив воспитание в монастыре, она не знала ни жизни, ни ее терниев и забот, а, кроме того, укажите мне женщину, которая в делах сердца считалась бы со светскими предрассудками! Больше того, она загоралась энтузиазмом, когда говорила обо мне и о моем будущем. Мы неоднократно восхищались картинами прославленных живописцев. Я рассказал их биографии: о славе, влиянии, богатствах, достигнутых ими, друзьями вельмож, любимцами королей, гордостью народов. Все это она прилагала ко мне. Ее ослепленный любовью взор не видел в их произведениях ничего такого, что было бы недоступно мне, и когда я наблюдал, как это прелестное создание отдавалось восторгу, как ее лицо светилось виденьями моей будущей славы, я возносился на мгновение вместе с нею в небо ее фантазии.
Я слишком подробно остановился на этой части рассказа, но я не мог не задержаться на том периоде моей жизни, на который (хотя он весь был наполнен тревогами и страданиями) я всегда оглядываюсь с глубокою нежностью, ибо в то время моя душа еще не была запятнана преступлением. Я не знаю, чем бы окончилась эта борьба между гордостью и щепетильностью, с одной стороны, и страстью, с другой, не прочти я в неаполитанской газете заметки о внезапной кончине моего старшего брата. Заметка сопровождалась обращением ко всем, знавшим меня, сообщить о моем местопребывании и просьбою, в случае, если я увижу это обращение, поспешить в Неаполь, дабы утешить моего больного, опечаленного отца.
От природы я был способен на горячую любовь и привязанность, но мой брат никогда не был для меня братом. Я привык считать, что мы друг для друга совершенно чужие, и его смерть не произвела на меня особенно сильного впечатления. Напротив, мысль об отце, больном и страдающем, неотступно преследовала меня по пятам, и когда я представил себе этого надменного, высокомерного человека, ныне немощного и подавленного горем, ищущим во мне опоры и утешения, все мои былые обиды мгновенно забылись, и во мне проснулись сыновние чувства.
Впрочем, одно чувство заслонило собой все остальные переживания, это – радость по поводу неожиданного изменения моей участи. Меня ожидали родительский кров, имя, титул, богатство, а вскоре еще и любовь; мое воображение рисовало восхитительные картины будущего. Я поспешил к Бианке и бросился к ее ногам. «О, Бианка! – воскликнул я, – наконец-то я могу просить твоей руки! Я больше не безвестный бродяга, я не отверженный, презренный отщепенец. Смотри, читай, радуйся; вот известие, которое возвращает мне мое имя и меня самого!»
Я не стану описывать, что за этим последовало. Бианка, разумеется, не могла не обрадоваться перемене в моем положении, так как видела, что теперь с меня снимается бремя забот; что же касается ее непосредственного отношения к происшедшему, то она любила меня за то, что я – это я, и никогда не сомневалась ни в моих талантах, ни в том, что они доставят мне славу и деньги.
Я почувствовал себя другим человеком; моя гордость торжествовала. Я не ходил больше, опустив глаза в землю; надежда устремила их ввысь, в самое небо.
Душа загорелась новым огнем, на моем лице зажглись его отблески.
Я хотел немедленно сообщить графу об изменениях, происшедших в моих обстоятельствах, поставить его в известность, кто я и что я, сделать формальное предложение Бианке, но графа в городе не было, он уехал в чужие края. Я открыл свою душу Филиппо. Я впервые поведал ему о моей страсти, о сомнениях и страхах, одолевавших меня в последнее время, и об известии, неожиданно отогнавшем их прочь. Он осыпал меня поздравлениями и с исключительным жаром заверил в своей симпатии. Я обнял его от полноты сердца – мне стало стыдно, что я подозревал его в холодности, – и умолял забыть о моих сомнениях в его дружеских чувствах.
