— Мой отец наверняка поддержал бы последний пункт реформы, но я не военный. И мою должность комиссара мне пожаловал покойный король. В этой области все зависит от разумности предлагаемых мер. Между двумя крайностями лежит огромное поле… Вспомните последний военный совет в Лилле. На нем разжаловали младших офицеров полка Руаяль-Контуа за то, что они осмелились выступить против полковника и майора, обвинив их в жестоком обращении с подчиненными. Теперь молодые офицеры, занявшие место разжалованных, считают делом чести пребывать в оппозиции к старшим, кого они именуют ретроградами только за то, что те дезавуировали записку, направленную министру. Эти ветреники внесли раскол в офицерскую среду и, несмотря на предупреждения, продолжают высмеивать старших офицеров самым непристойным образом, доходя до прямых оскорблений. С трудом удается предотвратить дуэли!
—
— Реформы всегда пугают тех, кто живет за счет злоупотреблений.
— Вот вы и стали «настоящим Бурдо», но тем не менее вы правы. Ни одна реформа не достигнет успеха, если ее начинают люди, чуждые добродетели. А в этой стране результаты преобразований — как дурные, так и хорошие — всегда зависят от того, сколь тщеславен или честен тот, кому доверено их проводить.
— Насколько мне известно, кто-то из старых солдат, израненных в боях, выступил против наказания ударами сабли плашмя. Он заявил, что готов подвергнуться любому иному наказанию, но только не этому. Да вы сами подумайте! На шрамы от старых ран, полученных на службе короля!
— А что сказать о запрете генералам принимать у себя за столом более двадцати четырех офицеров, а капитанам — устраивать балы в расположении полка? Просто какой-то карликовый Фридрих II!
— Посягательство на самолюбие. Нельзя управлять французами, притесняя их подобным образом. Такие запреты оскорбляют их чувство собственного достоинства!
Собеседники перешли в гостиную. Киска устроилась на полу возле ног Николя; через пару минут головка ее наклонилась и она, прижавшись к его коленям, уснула. Усталость и плотный ужин брали свое, разговоры подошли к концу, и Семакгюс предложил гостям отвести их во флигель: там располагались хорошо известные комнаты, где комиссару не раз случалось ночевать. Осторожно встав с кресла, Николя поднял на руки Киску, и та немедленно припала к его плечу. Легкая, как перышко, она невольно прижималась к нему, распространяя вокруг себя дурманящий аромат, и он неожиданно ощутил странное волнение. Заметив его состояние, Ава и Семакгюс расплылись в умильной улыбке. Корабельный хирург проводил его до начала коридора и пожелал спокойной ночи. Николя открыл дверь в спальню, где в алькове, освещенная слабым светом догоравшего камина, его поджидала разобранная постель. Подойдя к кровати, он неловкими движениями попытался снять с головы Киски креольский платок. Уронив сначала гребень, а потом шиньон, ему, наконец, удалось, выпустить на волю ее волосы, упавшие ему прямо на руки. Пытаясь как можно осторожнее опустить девушку на кровать, он нечаянно наступил на подол ее одеяния, и оно соскользнуло на пол, явив во всей красе ее прекрасное тело. Он оторопел и чуть не выронил ее, когда она порывисто, быть может, даже невольно, обхватила его за шею и повалила его на кровать прямо на себя. Тяжело дыша, она выгнулась, и кончики ее грудей коснулись губ Николя. Возбужденный, он почувствовал, как горячая волна нежности охватила его, и он не устоял перед искушением.
Ранним утром, счастливый и совершенно разбитый, он проснулся и, потянувшись, обнаружил, что Киска исчезла, прихватив с собой его плащ.
