Тот же Достоевский, так характеризовавший католицизм, сказал, что Православная церковь находится в параличе. Думается, что сейчас нет смысла раскрывать это понятие и доказывать его точность. Оно бесспорно. Этот внутренний паралич, внутренняя скованность, ничем не менее сильна, чем внешняя запертость католичества в ватиканской крепости. Наш паралич – это наше духовное ватиканское пленение, которое могло внешне иметь совершенно обратный облик: церковь была не только признана, она как бы играла руководящую роль, она как бы вела. Вела в теснинах своего парализованного состояния.
Страшный век – девятнадцатый, – в котором на западе христианство в плену, а на востоке оно в параличе. По разным причинам ни на западе, ни на востоке христианство не свободно. Внешняя несвобода переходит во внутреннюю. Кто знает, что страшнее – государство, ласкающее церковь, или ведущее с ней борьбу. Так или иначе, в девятнадцатом веке человечество воевало, вело экономическую борьбу, устраивало или подготовляло революции, создавало новые философские системы, воздвигало фундаменты для новых языческих религий, готовилось к уничтожению человеческой личности во имя торжества коллектива, исходя из безграничной свободы приводило к безграничному рабству, по словам Достоевского. А церковь молчала. Была в плену или в параличе. Может быть, иначе, по-своему переживала эту страшную болезнь раскола.
Пленной, парализованной встретила церковь годы катастрофы.
Говоря о судьбе нашей Русской церкви в этот страшный период, необходимо лишь учесть еще один фактор, который напитал собою весь наш девятнадцатый век, образовал в нем как бы особую историю в общей истории и определил не только положение церкви в самой катастрофе, но и некоторые дальнейшие перспективы ее исторического пути. Да, церковь была парализована, да, ею ведал светский, бюрократический обер-прокурорский надзор, духовная школа поставляла русскому обществу не только бытовых батюшек, но и вождей безбожной, материалистической культуры. Интеллигенция жила своими верованиями, народ пребывал в прошлых веках истории, правящий слов был обездушен, формален, лишен творческого напряжения. В духовном смысле Россия переживала какой-то страшный ледниковый период, никакая кровь не могла растопить этого полярного льда. Можно сказать, что в России сочетались не свет и тьма, а блеск и тьма. Век был воистину блестящ и мрачен. И вот в атмосфере этого блеска и мрака, в атмосфере этой ледяной скованности, мертвенного величия, царственного мороза – зрело и пылало пророческое слово. Через весь девятнадцатый век пронеслось оно, неведомо в какой тайне родившееся, неведомо какими силами призванное к жизни. Русская религиозная философия смело может быть сравниваема с двумя самыми сильными и творческими явлениями человеческого духа: с пророческим даром Израиля и с творческим напряжением первых христианских веков Византии. Ведь сила ветхозаветного пророчества совершенно не зависела от подъема религиозных сил всего Израиля. Даже наоборот: чем ниже падал народ, тем ближе приближал Бог свои уста к пророческому слуху. За корою вещества, за этой косной, ледяной корой, за пышным императорским ритуалом официальной церкви наши пророки провидели незримое и говорили нам о великом соборном начале православия, о свободе христианства, об избрании и богоподобии человека, о ценности человеческой личности, о нашей призванности жить и работать в едином теле Христова Богочеловечества. Сначала они говорили в безвоздушном пространстве. Официальная Россия не нуждалась в их пророческом слове. Ее представление о правде православия совершенно не совпадало с их представлением. К народу их слово не доходило. А широкие слои интеллигенции думали, что из Назарета не может быть ничего доброго, и жили в совершенно ином кругу идей, выращенных западной обездушенной культурой. И только к концу века, или, вернее, к началу двадцатого, наша пророческая школа начала слышаться повсюду, ее голос все больше и больше привлекал внимание, ее люди начали проникать и в церковный клир, и в духовную профессуру, с одной стороны, и в интеллигентские кружки и кланы. Над Россией несся набат: он говорил, что пожар мировой катастрофы разгорается, что надо спасать богоподобную человеческую личность, что надо отстаивать подлинную христианскую свободу, открытую нам в священном начале соборности и любви. Русский народ, все русское культурное целое, ринулся на гибель, получив это предупреждение, упал в смертельной болезни, предварительно услышав единственный рецепт, который его может исцелить.
И потом все смешалось: началась вьюга, ночь. Русский народ стал бредить, болезнь оказалась смертельной.
