— Боже праведный, крошка моя, да вы же вернетесь завтра утром. Смотрите ведите себя благоразумно, не забывайте о хороших манерах, пейте не больше одного бокала шампанского, а подадут устрицы — не прикасайтесь. Я вот в прошлом году в Бордо их ела — мне, верно, попалась тухлая, так я чуть в могилу не отправилась.
Бетси запихнула воспитанницу в карету и закрыла дверь. Джон вскочил на запятки сзади, Жан-Батист щелкнул хлыстом, кони встряхнули гривами — и древний экипаж, немилосердно скрипя, покатил по аллее.
Закрывая ворота за каретой, Джон бросил еще один взгляд на поместье, где всё еще махала руками Бетси. И не мог отделаться от страннейшего чувства: будто и сам дом тоже прощается с ними.
У королевского дворца в центре Бордо ярко пылали факелы. Уже было довольно темно, и по плоским плитам мостовой плясали длинные неровные тени. Кареты медленной вереницей катили мимо массивных ворот, останавливаясь лишь на миг, чтобы высадить разряженных в пух и прах владельцев, и уступая место следующим.
Старую жалиньяковскую колымагу вместе с Жаном-Батистом оставили подле роскошной городской резиденции мадам де Монсегар. Экипаж самой мадам, хоть и небольшой, был новеньким и модным, а запряженные в него изящные гнедые пони выступали как на параде. Джон уже почти привык стоять на запятках. По крайней мере, в отличие от бедненькой Кит, он не был заперт внутри наедине с мадам де Монсегар, от чьей вкрадчиво-ледяной манеры обращения с девочкой у Джона аж мурашки ползли по спине.
Со своего места он мог смотреть поверх толпы, что собралась полюбоваться нарядными гостями. Подъезжая к величественному каменному зданию, мальчик постарался разглядеть его во всех подробностях: где открыты окна, нет ли боковых дверей — а вдруг придется срочно спасаться бегством.
Лакей мадам де Монсегар — рослый угрюмый парень по имени Робер — стоял рядом. С Джоном он практически и не разговаривал.
—
—
—
—
После этого они не обменялись и словом.
Наконец экипаж остановился перед парадным входом, и Джон с Робером соскочили с запяток. Робер распахнул дверцы со стороны, где сидела мадам Монсегар, и откинул подножку кареты. Джон сделал то же самое для Кит.
Когда он помогал ей выйти, она судорожно стиснула его руку.
— Волнуешься? — спросил он.
— Ужасно.
— Я тоже. Но всё будет хорошо. На море попадали в переделки и похлеще.
— Думаешь, я сама не знаю? Но как бы мне хотелось, чтобы ты мог пойти со мной внутрь!
— Мне тоже.
— Мадемуазель де Жалиньяк! — Мадам де Монсегар смотрела на них, возмущенно подняв брови.
—
Кит торопливо выпустила руку Джона.
Мадам де Монсегар бросила на Джона ядовитый неодобрительный взгляд.
—
Джон смотрел, как Кит с мадам Монсегар заходят в широкую дверь и начинают подниматься по лестнице. Мальчику никогда еще не приходилось видеть столь ослепительно завораживающего зрелища, как два ряда стражников с копьями, в красочных мундирах и высоких киверах, стояли по обеим сторонам лестницы с обнаженными мечами в руках. Никогда не видел он и ничего подобного сверкающей тысячью огней огромной хрустальной люстре, ни потоку элегантно одетых, весело щебечущих красавиц, что тек по лестнице вверх, чтобы исчезнуть в раззолоченных салонах.
Разинув рот, Джон смотрел на всё это великолепие, покуда Робер не дернул его за рукав.
—
Вслед за Робером мальчик прошел через боковой вход в маленькую комнатку, битком набитую лакеями в самых разнообразных ливреях. Они радостно приветствовали друг друга, обменивались рукопожатиями и хлопали собратьев по профессии по плечу. Джон набрал в грудь побольше воздуха. Вот он, опасный момент. Мальчику совсем не хотелось, чтобы к нему принялись приставать с вопросами. Вообще не хотелось, чтобы на него обращали внимание.
Он встал у самой двери и при первой же возможности незаметно выскользнул наружу. Вечер был довольно прохладный. Джон уселся на каменную тумбу у стены, приготовившись к долгому и томительному ожиданию. Сверху доносилась музыка — оркестр играл веселые польки — и гул голосов, в котором время от времени выделялся чей-то громкий приветственный возглас или звонкий женский смех.
Медленно ползли минуты. Время от времени издалека доносился бой часов. Девять, четверть десятого, половина, без четверти десять, ровно.
Жена Наполеона там, наверху. Сейчас решается судьба Кит.
Мальчик привалился к стене, веки его отяжелели. Он не хотел сдаваться сну, но незаметно для себя задремал.
Разбудила его крепкая рука на плече. Робер тряс его:
— Твоя мадемуазель. Она тебя зовет.
— Кит? Кит зовет меня? — глупо повторил Джон. — Где она?
Робер показал наверх, на лестницу, пожал плечами и снова ушел к остальным лакеям.
