Я тяжело выдохнул, прислушиваясь к шороху наружи. Где же Елрех? Переубеждать Аню бессмысленно хотя бы потому, что она не слышит меня.
— Ил предрекала смерть Аклену, — уставившись вверх, продолжала бормотать девочка. Ее высказывания стали походить на бред. — Я опасна для тебя. Тебе нужно бежать от меня. Я опасна для всех вас. Для Фадрагоса. Кейел, послушай!
Она крепко ухватилась за воротник моей рубахи и с неожиданной силой притянула к себе, вынуждая склониться. Ее заколотило сильнее, а в глазах золото то плавилось, то заслонялось непроглядной тьмой. Меня затрясло вместе с Аней, а ее безумие заражало и пугало.
— Десиен!.. — Облизала губы, мечась взором по моему лицу. — Болезнь солнца. Он знает. Он видел. Видел так много… — Всхлипнула. — Я убила Феррари… Я не могу игнорировать это, понимаешь?! Скажи!
— Что сказать, Аня?
— Тебе нужно понять!
— Что понять?
— Я не могу отказаться от сердца, понимаешь?! Оно нужно мне…
— Аня, твое сердце никуда не денется. Ты сделала то, что было…
— Ты не понимаешь! — крикнула она. — Я опасна! Сердце…
— Что случилось? — Елрех появилась в низком проходе.
— У нее жар, и она бредит.
Елрех снова исчезла в темноте, бросив кратко, что скоро вернется.
Бормотание девочки перемешалось со всхлипами, стало вовсе невнятным. Она перечисляла все, что видела в чужих воспоминаниях, что слышала в легендах. Говорила о времени, видимо, запутавшись между своей жизнью, и тех, кто жил в прошлом. Казалось, путала нас с Акленом и Ил. Когда я уложил ее и старался разжать пальцы, стискивающие рубаху, Аня невидяще смотрела перед собой, снова и снова перечисляя имена:
— Тиналь, Фираэн, Елрех, Фаррд, Роми, Феррари, Ив, Кейел…
Елрех опоила Аню дурманом, и она, сжимая мою руку, уснула. Жар не отступал, мучил девочку; ее губы побелели, а на щеках выступил румянец, но он совсем не радовал. Яд дивоцвета медленно отравлял организм, отнимал силы и не позволял побороть слабость. Я сидел рядом, гладил ее расслабленные пальцы, убирал мокрые волосы с вспотевшего лица и просто ждал, когда она снова очнется.
Елрех заглянула в шалаш с котелком и тряпками. Присела у входа и тихо произнесла:
— Нужно протирать ее, так будет лучше. Для сильных зелий многого нет, извини. — Замолчала ненадолго, а когда я потянулся к котелку, добавила: — Я могу подменить тебя, Вольный.
Я покачал головой, опуская тряпку в холодную воду и позволяя ей намокнуть.
— Как думаешь, милая фангра, что это все-таки такое — человечность?
Поерзав на земле, она пожала плечами. Убрала волосы за спину и, с состраданием глядя на Аню, сказала негромко:
— Что-то очень ценное для необычной Асфи. Сначала я была уверена, что это правила, которые помогают им жить. Им — ее людям.
— А сейчас?
Я выжал тряпку и склонился над заострившимся лицом Ани. Осторожно протер мокрый лоб, снова прикипел взором к метке, вспоминая, что творилось с девушкой из другого мира, когда умирали дети. Они хотели убить ее, но она все равно остро отвергала их наказание.
Елрех ответила:
— А сейчас я не понимаю, как простые законы могут убивать. Ведь в их мире нет даже духов, чтобы контролировать эту человечность. А тут они не осуждают Аню за поступки, зато она сама сходит из-за них с ума.
— Возможно, выбор, противоречащий правилам Земли, лишает ее разума. Она сильно беспокоится о морали, когда это не нужно, словно на ее разуме поставили барьер. Думаю, ей трудно смотреть за его пределы.
— Ты говоришь об этом так, как будто знаешь лично.
Я постарался не хмуриться. Так ли правильно поступают Вольные, слепо следуя своей миссии, навязанной духами?
До нас донеслись разговоры, и я не стал отвечать Елрех. Через несколько мгновений к нам заглянул Ромиар и молча показал тяжелый сверток.
— Не везде охранные духи соглашались меня пропустить. — Не дожидаясь ответа, бегло оценил обстановку и спросил: — Как она?
— Поправится, — заверила Елрех поднимаясь.
Поправится…
Выздоравливала Аня с трудом. Бред иногда возвращался, и тогда она бормотала о доме, просила прощения у родителей, у Егора, у меня… Бывало с ее губ срывались слова о ненависти к Фадрагосу и к Земле, а потом снова начиналось перечисления имен всех тех, кого она знала по видениям, тех, в смерти которых винила себя, и нас, кажется тех, кого считала близкими. Я старался следить за ней: смачивал тряпки молоком, отварами, питательными бульонами и по чуть-чуть поил ее, протирал тело. Я не отходил от нее надолго, опасаясь, что ей станет хуже, а рядом никого не окажется. Лишь в те мгновения, когда ей становилось лучше, и она засыпала более спокойным сном, я вспоминал о себе. Сколько мне осталось? Как долго я еще пробуду рядом с ней? В таких вопросах прояснилась одна деталь: настоящий смысл в моей жизни появился только с Аней. Что в моей жизни есть, кроме нее?
