Я вытащила руку из теплой воды, и она жидким шелком стала стекать между пальцев. Звездное небо отражалось на сиреневой глади, и создавалось впечатление, будто на воду, усыпанную мельчайшими, еле уловимыми взору, блестками, бросили множество крупных алмазов. В безветренный поздний вечер, а может, раннюю ночь, раздавался лишь шелест реки и стрекот одинокого сверчка. Протоптанная мною тропа давно укрылась в глубоких тенях низкорослых деревьев. Я взобралась по склону, обошла кустарники и оказалась на поляне, освещенной светом костра и Охарс. Кейел, как и каждый вечер, склонился над подсказками и картами, перекручивая их, играя словами. Он надеялся, что настоящая подсказка спрятана в нескольких предложениях, нужно лишь упростить их, отыскав главное.
Ив обычно сидела отстраненно над своими записями, но сегодня, еще в обед, усадила рядом с собой Роми и мучила его, заставляя вспоминать обо всем, что он мог услышать, следуя за своей подопечной по пятам. Ей казалось, что в массе легенд, мифов и реальных историй обнаружится связь, которая обязательно объединит все подсказки и укажет на разгадку, а та в итоге приведет к сокровищнице.
Елрех иногда бормотала себе под нос легенды, то улыбаясь, то хмурясь, и попутно не позволяла нам умереть с голоду и от жажды. Тодж за пару дней даже привык к тому, что чаще носил ее за водой, чем Кейела. Я иногда помогала ей, но старалась пользоваться малейшим желанием поспать, чтобы еще раз заглянуть во все воспоминания предметов. Кажется, я успела выучить многие реплики мудрецов наизусть…
Ис’сиара Ил вызывала жалость и симпатию к Аклену — я знала, как он хотел, чтобы чудо вдруг произошло, пусть и прекрасно понимал, что Ил откажет. Его желания, его страхи и чувства поселили во мне любовь к Ил. Не всепоглощающую, не сводящую с ума — наверное, крохотных воспоминаний все же для сильных и долговечных чувств недостаточно, — но ее хватило, чтобы, думая о Вестнице, вдыхать глубже и сдерживать ласковую улыбку.
Как бы нелестно вслух я ни отзывалась об Эриэеле, этом излишне прагматичном и занудном эльфе, все равно уважала его. Думая о нем, о том, что Фадрагос лишился такого мудреца, я злилась. Отцовский перстень и яркое ядовитое перо показали мне, что эльф пошел на огромные жертвы ради спасения фадрагосцев. Он позволил отцу лечь на алтарь, взвалив на себя вину за бездействие, к тому же согласился жить с этой виной вечно…
Линсира запала в душу маленькой девчонкой: сначала — совсем крохотной глупышкой, в один миг потерявшей родителей, а позже — изумленным подростком, впервые столкнувшимся с линькой драконов. Первую чешую из своего зеленого друга, еще не успевшего обзавестись смертельным ядом, она стянула осторожным поглаживанием — и сильно испугалась, решив, что собственноручно навредила ему. Подняв чешую опрометью помчалась к брату, но споткнулась, упала, разбила колени и разодрала ладони. Небольшой ящер, прямо как бывает с Тоджем, взволнованно бегал вокруг и рычал, пока из приземистой избы не показался Линсар. Тогда его звали Ликвиром, и к сестре он обращался ласково — Ланка.
Ликвир нагонял на меня тоску. Я замечательно понимала его чувства, когда он, стоя перед сгоревшим поселением, поглядывал на младшую сестру. Наверное, мне было бы тоже страшно взвалить на себя ответственность, если бы вдруг отец умер в тот жаркий день в реанимации… Егор тогда уже проявил самостоятельность, сдержанность, повел себя как взрослый, но потом я много раз прокручивала в голове тот случай, и приходила к выводу, что мне нужно становиться крепче на ноги, чтобы в самой ужасной ситуации мама и младший брат могли на меня положиться. Видимо, именно после этого я стала еще более циничной и целеустремленной. И вот то, что взращивала в себе годами на Земле, сыграло против меня в Фадрагосе, точно так же, как это произошло с Ликвиром. Теперь он умер, чтобы прогнать меня, чтобы спасти сестру вновь.
У миролюбивого Рувена, которого так жестоко растерзали по приказу Кхангатора, была другая история. Он проникся жалостью к эльфиорке, страдающей от болезни солнца. Осиротевшая на войне, она жила у Нелтора, который как раз изучал этот недуг. Однажды девушка проснулась раньше обычного и, испугавшись незнакомого дома, тихо сбежала. Рувен с рассвета работал с оберегами и защитной магией в своем доме, находящемся на той же улице. Эльфиорка заметила его, когда он выходил на крыльцо и подставлял заколку, украшенную драгоценными камнями, под солнечный свет. Магию влить в заколку по каким-то причинам никак не удавалось. Зато девушка засмотрелась на ее мерцание, и остановилась. Вскоре они познакомились, и сходу Рувен решил, что ее похитили и опоили. Спустя несколько часов он познакомился с Нелтором и узнал о болезни эльфиорки. В тот день он отдал ей заколку, а многими периодами позже он стискивал эту же заколку, вспоминая прошлое и наблюдая, как медленно умирает от безболезненного яда эльфиорка, и как Ил принимает ее облик. На голой руке рассата чернели первые руны, позволяющие его рассудку оставаться трезвым даже при участии в преступлении.
