Попытаемся теперь сопоставить данные «Рукописи профессоpa Дабелова», свидетельства Ниенштадта – Веттермана по Арндту, интерпретацию их у Карамзина и оригинальный текст из «Хроники» Нхеншгадта, которая была издана полностью только в 1834 и 1839 гг. Сразу же заметим, что «Записка анонима» далеко отстоит от оригинального рассказа Ниенштадта. Последний, например, сообщил, что Веттерман видел в библиотеке Ивана Грозного не только греческие и латинские, но и еврейские рукописи, полученные из Константинополя (в других списках – из Рима) и хранившиеся не менее ста лет замурованными. Именно из их числа Веттерману было предложено перевести «какую-нибудь». Намного ближе сообщение «Рукописи профессора Дабелова» к интерпретации свидетельства Ниенштадта у Арндта, сочинение которого, как мы отмечали, было использовано Карамзиным. «Записка анонима» совпадает с пересказом Карамзина и еще в одном существенном обстоятельстве: в ней, как и у Карамзина, нет никакого намека на то, что библиотека московских царей в течение столетия была замурована.
Однако важнее в данном случае не совпадения «Рукописи профессора Дабелова» с рассказом Карамзина, а расхождения, говорящие, что именно «История» лежала перед глазами автора «Записки анонима», который свое сочинение как бы противопоставил повествованию Карамзина.
В чем это выразилось? Карамзин уверял читателей, что собирание древних рукописей имело в России давние традиции. Причем, по Карамзину, эти традиции касались исключительно греческих рукописей. Их привозили греки, собирали великие князья. В «Записке анонима» все наоборот: всего лишь некий «царь» отчасти купил, отчасти получил в дар сочинения античных авторов. Знаменательно, что какое-то количество латинских рукописей «царю» досталось от императора Священной Римской империи. Противопоставление усиливается еще больше фигурой переводчика. Карамзин рассказал о том, как Василий III, желая перевести греческие сочинения, пригласил в Россию православного инока Максима Грека. В «Рукописи профессора Дабелова» говорится, что по просьбе «царя» неизвестный пастор перевел или должен был перевести латинские книги.
Итак, нетрудно заметить, в чем суть противопоставления. В «Записке анонима» автор старательно стремится подчеркнуть интерес некоего русского царя к латинской книжной традиции. Это коснулось даже такой малозаметной, но символической детали: Карамзин сообщал, что Максим Грек увидел в библиотеке Василия III греческие рукописи в пыли, а аноним отметил, что латинские книги находились в прекрасном состоянии и имели даже золотые переплеты.
Тонкая и неназойливая полемическая позиция анонима по отношению к рассказу Карамзина основывалась не только на тексте «Истории». Примечаниями к этому тексту была навеяна и сама загадочная фигура переводчика в «Рукописи профессора Да-белова». В примечаниях Карамзина к 8-му тому «Истории» был помещен документ, в котором говорилось о предложении Ивана Грозного саксонцу Шлитту привезти из Германии в Москву художников, аптекарей и «людей, искусных в древних и в новых языках, даже феологов» и упоминалось со ссылкой на сочинения Шлитта и Гадебуша о том, что первый привез-таки в Россию четырех «феологов», то есть переводчиков47. В одном из примечаний, продолжая эту тему, Карамзин привел текст письма Шлитта к Карлу V от имени Ивана Грозного. Среди прочего в нем говорилось: «Желая соединения вер, мы хотели иметь ученых богословов немецких, чтобы они узнали наш закон, а мы ваш латинский»48.
Итак, становится ясно, почему в «рукописи профессора Дабе-лова» нет никаких данных о переводчике, а сам Дабелов говорил Клоссиусу, что им был пастор, имя которого он запамятовал. фальсификатор находился перед выбором: либо связать каким-то образом «Записку анонима» с пастором Веттерманом, либо превратить «Рукопись профессора Дабелова» в сочинение неизвестного лица, имея в виду, что читатель мог подразумевать под ним одного из четырех «феологов», прибывших при Иване Грозном в Россию.
Однако и в том и в другом случае факт биографии неизвестного переводчика неизбежно оказывался связанным с событиями второй половины XVI в. Но как раз именно этого не хотел фальсификатор, поскольку «про себя» он не мог игнорировать сведения, приведенные Карамзиным о Максиме Греке и библиотеке Василия III. Поэтому для соединения разновременных исторических фактов фальсификатор нашел остроумный выход: он сделал «Записку анонима» как бы вневременной. Мы уже обращали внимание на то, что из документа невозможно понять, о библиотеке какого русского «царя» идет в нем речь. С точки зрения фальсификатора, упоминание именно «царя», а не, скажем, «великого князя» (что сразу же указывало бы на создание «Записки анонима» до венчания на царство Ивана Грозного) полностью соответствовало историческим реалиям XV – XVI вв. Здесь он также опирался на Карамзина, который писал, что еще Иван Ш «в сношениях с иностранцами принимал имя царя»49.