Скептическое отношение Карамзина к «донесениям» Гримовского было поддержано и П. М. Строевым, который после их первой публикации выступил с критической статьей. По мнению ученого, «донесения» представляют собой «апокрифическое произведение», где отчетливо просматриваются «признаки подлога». Читателям не сообщено, «где, как и кем сыскана рукопись». Непонятно… каким образом автор «донесений» в течение нескольких дней смог написать и перевести на латинский язык такие большие речи, тогда не было «тахиграфов» (то есть стенографов), русские бояре не знали правил риторики. Допустим, размышляет Строев, Годунов приготовил речь свою заранее и Гримовский смог достать ее список, но как смог он записать речь Клешнева, произнесенную экспромтом? В «донесениях» имеется существенная ошибка: А. П. Клешнин назван Клешневым. Строев также замечает явно сфальсифицированный «слог» сопроводительного письма Гримовского к королю – его непохожесть на тогдашний и даже начала XIX в. язык дипломатических депеш. Явно «несообразен с духом времени» и язык речей Годунова и Клешнина. «Кроме того, что риторическая правильность в обеих речах, – пишет ученый, – не сходна ни с каким другим памятником того времени, Клешнин, например, опровергает ученым образом речь Годунова как оратор парламента», употребляя к тому же, вопреки всем известным письменным памятникам конца XVI – начала XVII в., слова и выражения, немыслимые для тогдашней речи русских, ибо те «не имели даже понятий, которые находим в мнимых речах Годунова и Клешнина»28. Откуда, например, в конце XVI в. могло появиться слово «мещанин», какое латинское слово соответствует русскому прилагательному «богатырский» и т. д. Все фактическое содержание речей Годунова и Клешнина полностью соответствует тому, что говорится в известных летописях, здесь нет ни одного какого-либо неизвестного исторического факта. «Из сего, – делает вывод историк, – видно, что речи составлены в новейшее время, в сходственность летописцев»29.
Заключая свой разбор, Строев замечает, что русский путешественник, может быть, действительно где-то нашел «донесения» Гримовского. «Но в наш век, – пишет он, – трудно заставить просвещенных знатоков истории верить выдумкам, ничем не подтверждаемым, не зарученным ученою критикою. По крайней мере, мы вправе почитать записки Гримовского подложными, пока подлинность их не докажется ясными и несомнительными палеографическими и историко-критическими доказательствами»30.
Строевский разбор «донесений» Гримовского представлял собой классический источниковедческий анализ, основанный на логических правилах критики памятников. Не случайно редактор «Северного архива», которого историк еще в начале своей статьи прямо обвинил в неразборчивости публикаций, ничего не смог ему противопоставить и был вынужден промолчать. Но как показали дальнейшие события, оптимизм Строева относительно недолговечной жизни подделки оказался преждевременным.
Вновь в печати сомнения в достоверности «донесений» Гримовского высказал в 1834 г. А. А. Краевский. В рецензии на П-2 он заметил, что речи Годунова и Клешнина, очевидно, являются выдумкой Гримовского, который в угоду Сигизмунду III, врагу Москвы, описал претендента на русский престол самыми черными красками. По мнению Краевского, Гримовский, придумав речи, вложил в них «такие мысли, такие соображения, такие цветы латинской риторики, которые не только тогда, но и спустя, может быть, сто лет после того, никому на Руси не могли прийти в голову. Притом же беспрестанные упреки в цареубийстве, в кознях, коварстве, тайных злодеяниях Бориса едва ли могли быть произносимы тогда столь гласно»31. Обратил внимание Краевский и на разительное отличие ораторского мастерства Годунова и Клешнина. Если речь первого очень эмоциональна и производит сильное впечатление, то второго – кратка и бесцветна. Трудно представить себе, чтобы присутствующие, выслушав ее, согласились с мнением Клешнина, как сообщал Гримовский.
Таким образом, Краевский, не отрицая подлинности «донесений», полагал, что они недостоверны, придуманы одним из очевидцев избрания Бориса Годунова на царство. Именно поэтому он заключал: «донесения» интересны тем, что наряду с другими свидетельствами конца XVI – начала XVII в. (М. Бэра, П. Петрея и т. д.) показывают существование в то время разных мнений о Борисе – «одни хотели в нем видеть изверга, другие видели мудрого благодетеля России»32.