Иначе были оценены «донесения» Гримовского – Сапеги в отечественной печати после их четвертой публикации. В рецензии «Библиографических записок» неизвестный автор подверг сомнению их подлинность. По его мнению, речи Годунова и Клеш-нина должны быть отнесены «к области риторических вымыслов; такие ораторские ошибки были не в характере нашего общественного устройства и не в духе образования, какое получали русские люди той эпохи»33. Кроме того, отмечал рецензент, в «донесениях» имеется ряд исторических несообразностей. Во-первых, следует учесть, что Сапега в 1598 г. не был в Москве, он приезжал сюда в качестве посла в 1584 г. и в 1600 г. Что же касается Гримовского, то о нем ничего не известно. По всей видимости, это – неудачное переложение фамилии секретаря польского посольства 1600 г. Е. Пельгржимовского. Он действительно оставил собственные записки, опубликованные в Гродно в 1848 г., но в них нет ничего похожего на рассматриваемые «донесения».
В заметке Н. В. Сушкова также отмечалось, что «донесения» по своей форме представляют «совершенное подражание классическим речам древних». Обращаясь к П-4, подписанным Сапегой, Сушков допускал возможность его авторства. Но, писал он, как осмелился Гримовский на следующий день отправить аналогичное донесение от своего имени, наконец, как объяснить «одинаковость выражений в двух русских переводах» разных донесений, хотя и повествующих об одном событии? Вопросы, поставленные Сушковым, подразумевали единственный ответ: «донесения» являются фальсификацией позднейшего времени34.
Бодянский, по существу, признал справедливость замечаний Сушкова и фальсифицированный характер «донесений». Однако, подчеркнул Бодянский, от этого «донесения» не утрачивают своего исторического значения. Необходимо выяснить, какие побуждения руководили автором фальсификации, почему он высказал именно в такой форме и именно такие мысли о Годунове. «Решение такого вопроса, – продолжал Бодянский, – может повести к некоторым плодотворным соображениям об отношении Польши к нам вообще, духа польского народа, в особенности высшего сословия, духовенства и пишущего люда. Тогда цель этого сочинения не трудно будет открыть. Еще больше: я даже того мнения, что оно никогда не было писано по-латыни и едва ли даже по-польски кем бы то ни было, Сапегой ли, секретарем Ли его Голятом Гримовским… С этой точки зрения и "Дипломатическое донесение" может быть историческим материалом, что и имелось мною при печатании его»35.
Несмотря на то, что вслед за Бодянским в 1893 г. С. Л. Пташицкий назвал «донесения» «позорнейшей подделкой»36, в том же году известия об этом документе попали в Энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона. «Все, что делалось в Москве, – сказано здесь, – по кончине царя Федора Ивановича Гримовский доносил своему королю; между прочим, он доставил ему в латинском переводе весьма любопытную речь, которую говорил будто бы Григорий Васильевич Годунов в Государственной думе против избрания на царство своего родственника Бориса Федоровича Годунова, и речь окольничего Клешина (Клешнина. – В К.), произнесенную тогда же в защиту Годунова, его покровителя»".
После публикации в Энциклопедическом словаре Брокгауза и Ефрона «донесения» Гримовского – Сапеги на много десятилетий исчезли из сферы внимания исследователей. Тем более неожиданной и даже сенсационной по трактовке этой подделки можно считать статью И. И. Полосина, опубликованную в 1926 г.38
Охарактеризовав основные работы о «донесениях», Полосин заключил: «Подлог настолько очевиден, что доказательства его излишни». Однако автор продолжил более углубленный анализ подделки, начатый еще Строевым, и пришел к ряду новых выводов. Прежде всего он высказал мысль об отдельном существовании речей В. Г. Годунова и Клешнина. Так, во введении автор обещает представить королю лишь одну речь. В пользу этого говорят и несколько других фактов. Самостоятельность бытования речи Годунова подтверждается случайно сохранившейся в П-2 концовкой – «с латинского», отсутствующей в конце речи Клешнина. Об этом же свидетельствует «двойственность» отношения самого Гримовского к Борису Годунову: сначала он восхищается речью В. Г. Годунова, а затем склонен признать справедливость выступления Клешнина. Составитель или «редактор» «донесений», считает Полосин, не заметил еще одного противоречия. Во введении изобличитель Бориса Годунова именуется Василием Григорьевичем Годуновым, о существовании которого ничего не известно. Во второй же части «донесений» Клешнин спорит с Григорием Васильевичем Годуновым, который, согласно ряду источников, был отравлен своим знаменитым родственником. Иначе говоря, заключил Полосин, речи Годунова и Клешнина написаны разными лицами, возможно, в разное время и, безусловно, с разными целями.