Письмо Румянцева впервые увидело свет в герценовской «Полярной звезде» весной 1858 г. под заголовком «Убиение царевича Алексея Петровича – Письмо Александра Румянцева к Титову Дмитрию Ивановичу» и с примечанием о точном сохранении правописания «нам присланного списка». Как показал Н. Я. Эйдельман, в данном случае наиболее вероятным корреспондентом «Полярной звезды» был известный историк и публицист М. И. Семевский1. Ему же принадлежала публикация письма Румянцева в России год спустя (в майских и июньских номерах газеты «Иллюстрация»), которая, однако, была оборвана посередине, как объясняла редакция, «по причинам, от нас не зависящим»2.
Сейчас трудно сказать, что послужило основанием для прекращения публикации. Во всяком случае, весной того же 1859 г. письмо увидело свет в России полностью – в 6-м томе «Истории царствования Петра Великого» Н. Г. Устрялова3 (текст письма был предоставлен Устрялову Семевским).
По свидетельству Семевского и Устрялова, письмо Румянцева давно ходило «по рукам любителей отечественной истории». Действительно, Эйдельманом выявлено восемь списков этого документа, не считая копий с названных выше публикаций4. Интерес к этому письму был не случаен. Оно сообщало сенсационные подробности из истории царствования Петра I, относящиеся к смерти царевича Алексея.
Пространный текст письма начинается с изъявления Румянцевым чувства благодарности Титову за «всяческие блага», как отцу, «мне жизнь даровавшему»: «Вашими великими зельными трудами и старательствами, я и грамоте обучен, и на службу отдан, и ко двору его царского величества приписан, и ныне у всемилостивейшего государя доверенным человеком стал, и капитаном от гвардии рангом почтен, и еще на большее иметь надежду дерзаю»5. Из дальнейшего становится ясно, что письмо Румянцева – это его ответ на послание своего покровителя, в котором содержалась просьба рассказать об обстоятельствах смерти царевича Алексея. Как только я узнал, пишет Румянцев, «каких вестей требуете от меня, то страх и трепет объял мя, и на душу мою налегли тяжкие помышления», ибо рассказать об этом, считает автор, значило выдать тайну, доверенную ему Петром I. Однако, вспомнив о благодеяниях Титова, он «зело усумнился, какая измена жесточае будет: аще открою тайны царевы, либо аще скрою оные от вас, коего неизреченно уважаю, и тако лишуся доверия благотворца моего»6. В конце концов он решает рассказать о событиях, свидетелем и участником которых был.
Далее следует повествование о злоключениях Алексея Петровича в России. Когда царевич был привезен из Москвы и заключен в петербургском доме, Румянцеву случилось видеть печаль Петра I в связи со «своевольством» царевича. «Не ведяше бо государь, – пишет он, – кую меру с тем непокорным сыном содеяти, даровать ли ему волю, постричь ли в монашество, или в вечном заточении оставити?»7 Первое не исключало, что царевич вновь возьмется за старое; второе и третье казалось тяжким для родительского сердца, да к тому же не гарантировало, что приверженцы старины не смогут вновь использовать в своих целях Алексея Петровича.
Портрет Петра I.
Портрет царевича Алексея Петровича.
Петр I допрашивает царевича Алексея Петровича. С картины художника Н. Н. Ге.
Колебания Петра I при решении судьбы сына продолжались до тех пор, пока «у некиих особ, к царевичу близких, найдены, сверх всякого чаяния, разные зашитые в платье письма, новый умысел на царя предвещающие». Разгневанный Петр I приказал перевести царевича из дома в Петропавловскую крепость под караул, лишить его всей прислуги, кроме постельничего, повара и гардеробщика, а «знатнейшим духовного, военного и статского чина персонам» прибыть в столицу для участия в суде над Алексеем.
К этому времени из Москвы прибыл обоз с вещами царевича, а с ним его любовница – «чухонская девка Евфросинья, кая при следствии не только из уст своих показала, но и многие бумаги выдала, писанные царевичем, как был в бегстве из отечества, а в тех бумагах были письма к изменникам российским: архиереям Крутицкому и Ростовскому, да к сенаторам некиим, в коих посланиях, извествуя о своем здоровье, царевич просит пособия словом и делом на случай, ежели бы с войском в Россию пришел он и о престоле отеческом помыслил»8. Все названные Евфросиньей лица были немедленно отданы под суд, а самой ей за искреннее признание даровали жизнь и поместили в монастырь. «А была та девка, – пишет Румянцев, – росту великого, собою дюжая, толстогубая, волосом рыжая, и все дивилися, как пришлось царевичу такую скаредную чухонку любить и так постоянно с нею в общении пребывать»9.