По словам Устрялова, в его время многие верили в подлинность письма Румянцева. Сам же Устрялов полагал, что оно не могло быть написано Румянцевым, так как наполнено «грубейшими ошибками историческими». Таких ошибок и несообразностей он выделил семь. Из письма Румянцева следует, что его корреспондент был человеком значительным. На самом же деле имя Д. И. Титова мало известно во времена царствования Петра Г. Румянцев попал на службу не стараниями этого Титова, а в 1704 г. в числе 377 недорослей поступил в солдаты Преображенского полка. По письму выходит, что заключение царевича в крепость последовало после обнаружения писем близких ему людей, разоблачающих новые преступные замыслы. Но достоверно известно, что Алексей попал в крепость еще 14 июня, после объявления высшим сановникам о его преступных планах и проведенного розыска, причем в ходе его у близких царевича не было найдено никаких бумаг.
Любовница царевича Евфросинья прибыла в Петербург не из Москвы, а из Берлина и не после того как Алексей был заключен в крепость, а много раньше: во всяком случае 20 апреля она уже оказалась в заключении. В подлинниках двух писем Алексея к сенаторам и архиереям и их черновиках, ныне хорошо известных, нет ни слова о его намерении идти с войском в Россию, о чем прямо сказано в письме Румянцева. По письму, Евфросинья уже в июле была отдана в монастырь. Однако сохранились два документа от 10 сентября и 3 ноября 1718 г. о выдаче ей пожитков. Из них следует, что вплоть до начала ноября она еще не была монахиней. Более того, 5 июля Петр I приказал «девку Евфросинью отдать коменданту в дом и чтоб она жила у него, и куда похочет ехать, отпускал бы ее с своими людьми». Иначе говоря, любовнице Алексея вовсе не была уготована жизнь монахини. Не соответствует действительности и описание внешности Евфросиньи: достоверные и независимые источники свидетельствуют, что она была «малого роста». Отметил Устрялов и одну вопиющую хронологическую несообразность. Румянцев 27 июля пишет, что близкие царевичу люди – Лопухин и Игнатьев – уже казнены, тогда как их казнь состоялась только 8 декабря 1718 г.
Категорический вывод известного историка о фальсифицированном характере письма Румянцева встретил решительные возражения в либеральном лагере. С ответом Устрялову выступил прежде всего Семевский, для которого было важно поддержать авторитет заграничной публикации документа и одновременно дискредитировать официальный характер документальной базы и идей всего труда Устрялова. Касаясь же непосредственно самого письма, Семевский замечал: «Нельзя же отвергать его так легко, мимоходом, как это делает г. Устрялов. За письмо гойорит многое: этот современный колорит, эта живость красок при описании самых мелких подробностей, эта необыкновенная выдержанность рассказа, тон – именно такой, каким должен был говорить верный денщик Петра Алексеевича… Кому бы вздумалось, для кого и для чего составлять частное письмо с таким старанием, с таким знанием и таким искусством, что почти каждый факт, каждое слово, если иногда не соглашаются с официальными историческими известиями, то всегда согласны с характером Петра, с характером окружающих его лиц?»14 По мнению Семевского, все обнаруженные Устряловым неточности связаны с работой переписчиков. Касаясь же адресата письма – Титова, Семевский заметил, что, возможно, им был совсем другой человек. «П. Н. Петров, близко знающий отечественную историю и занимающийся ею в связи со своей специальностью – историей гравирования в России, – писал он, – сообщил нам, что на одном довольно старинном списке письма Румянцева он видел надпись: Татищеву»15.
Не согласился с точкой зрения Устрялова в рецензии на книгу и П. П. Пекарский16. Его аргументация в целом совпадала с рассуждениями Семевского. По мнению Пекарского, если бы письмо было поддельным, то его автор постарался бы как раз избежать всех тех неточностей, которые в нем имеются. Сообщив, что документ появился в Петербурге «лет пять тому назад», Пекарский далее продолжал: «Пишуший эти строки списал несколько лет тому назад копию письма с копии, принадлежавшей покойному профессору Д. И. Мейеру, который сказывал притом, что она сообщена ему одним знакомым, бывшим в отпуску в деревне и списавшим для себя копию с этого письма у одного из соседей – потомков Титова»17.
Легко понять деятелей либерально-демократического лагеря в их желании отстоять подлинность письма Румянцева, в котором они увидели документальное разоблачение одной из страниц тайной истории российского самодержавия. И тем не менее они, ограничившись общими рассуждениями, не смогли опровергнуть наблюдения Устрялова.