Тем временем царь повелел прибывшим на суд царевича, чтобы его «судили не яко царского сына, а яка подданного, и его бы буде нужно на испытание перед суд требовали». Здесь автор делает отступление и отмечает, что многие проходящие по делу царевича, включая Авраама Лопухина и протопопа Якова Игнатьева, были подвергнуты пыткам, признались в злоумышленных действиях и «достойно смертью казнены».
Расследовав дело, высшие церковные, гражданские и военные чины представили заключения о виновности царевича. Мнение было единогласно: царевич должен быть казнен, хотя в воле Петра I даровать ему жизнь.
Так как царевич в то время недомогал, к нему в крепость для объявления приговора поехали князь А. Д. Меншиков, граф Г. И. Головкин, П. А. Толстой и Румянцев. Услышав о приговоре, царевич пришел в сильное волнение, посланные уложили его в кровать и поспешили вернуться к Петру I. От него Румянцев, Толстой, И. Бутурлин, А. Ушаков получили тайный приказ ночью прибыть вновь во дворец.
Ночью они застали печального Петра I в обществе царицы и троицкого архимандрита Феодосия. Царь попросил у последнего благословения на указ, «зело тяжкий моему родительскому сердцу», прося у бога прощения за свое «окаянство». Получив благословение, Петр I заявил, что царевич «скрыл от нас большую часть преступлений и общеников имея в уме, да сии последние о другом разе ему в скверном умысле на престол наш пригодятся; мы праведно негодуя за таковое нарушение клятвы, над ним суд нарядили и тамо открыли многие и премногие злодеяния, о коих нам и в помышление придти не могло»10. Как человек и отец, продолжал царь, он скорбит об Алексее и его судьбе, но как справедливый государь, отвечающий только перед богом, больше не может терпеть измены. «Того ради, – сказал он, – слуги мои верные, спешно грядите убо к одру преступного Алексея и казните его смертию, яко же подобает казнити изменников государю и отечеству». Так как он не хочет публичной казнью подвергать поруганию царскую кровь, пусть конец жизни царевича свершится «тихо и неслышно, яко бы ему умерша от естества, предназначенного смертию»11.
Со смятенными душами прибыли в крепость посланцы Петра I. Ушаков приказал часовому, стоявшему в сенях, покинуть караул. Толстой, войдя в комнату, где спали слуги, немедленно отправил их на допрос. После этого вошли в палату, где спал царевич. Некоторое время исполнители воли Петра I колебались в решении – стоит ли будить Алексея. В конце концов сошлись на том, что он должен умереть с молитвой. Толстой разбудил царевича и сказал, что пришли к нему исполнить решение суда и «того ради молитвою и покаянием приготовиться к твоему исходу, ибо время жизни твоей уже близь есть к концу своему». Испуганный царевич поднял крик, в ответ на который Толстой, утешая его, заметил: «Государь, яко отец, простил тебе все прегрешения, и будет молиться о душе твоей, но яко государь-монарх он измен твоих и клятвы нарушения простить не мог»12. Далее Толстой посоветовал царевичу согласиться со своей участью, как подобает мужчине царской крови, и сотворить молитву. Царевич не слушал, плакал и проклинал отца. Тогда его поставили на колени и начали читать молитву. Алексей отчаянно сопротивлялся, и доверенные люди царя были вынуждены действовать более решительно. Они повалили царевича на спину, накрыли голову двумя подушками и держали их до тех пор, пока он не перестал биться.
Затем убийцы, уложив тело Алексея в кровать, покинули палату. Толстой и Бутурлин отправились на доклад к Петру I, Румянцев и Ушаков остались около крепости. Вскоре из дворца прибыла с запиской от Толстого некая Краммер, вместе с которой они приготовили тело царевича к погребению.
Около полудня 26 июня в Петербурге стало известно о смерти Алексея Петровича, причем, по словам Румянцева, говорили, что он «яко бы от кровеного пострела умер». На третий день тело с почестями было перенесено из крепости в Троицкий собор, а 30 июня помещено в присутствии большого числа народа и горько плакавших царя и царицы в склеп.
В заключение письма Румянцев просил передать через Титова его сыну «и моему вселюбезнейшему благодетелю Ивану Дмитриевичу» поклон и вновь заклинал своего корреспондента: «Вся сия от искренности моея поведав, паки молю, да тайно от вас пребудет и да не явлюся я изменник моего пресветлого доверителя, в чем неизменен пребываю, ибо не знав вас, того и под страхом смерти не написал бы»13.