Привилегированный детский сад на Солянке, любимый польский красный мячик. Панама с утенком. Он прекрасно помнил, когда была «та» жизнь, жизнь человека, у которого чуть больше возможностей, чем у остальных. Чуть больше вещей, техника, продукты, помощница по хозяйству. Он прекрасно помнил «то» время, когда вещи стали стареть. Их больше не приносили отцу, не дарили.
У него отняли символы прежнего благополучия. Чешский мотоцикл «Ява». Отец обещал купить и машину, но не успел. И вскоре после того, как отца забрали, мотоцикл тоже отняли. А он всего-то напугал какого-то старика. Ну, подумаешь, чуть наехал на ногу. Делов-то. Не авария даже. А гаишники, как узнали, чей старик родственник, взяли под козырек. И тут же намекнули, что скандал удастся замять, если он мотоцикл старику отдаст якобы для возмещения ущерба. Грозили квалифицировать дело как уголовное. Скандал и суд могли повредить карьере и назначению, которое давно было ему обещано старым отцовским другом, так что пришлось отказаться от транспорта. Тем более что после назначения он смог бы быстро заработать и на мотоцикл, и на машину.
По дороге заглянул в соседний кабинет. Нет ни Коли, ни Михалыча. Сжал сигаретную пачку в кармане брюк. Опять ушли курить без него. Привычно накатила тоска. Только сейчас стало понятно, как не хватало перекуров с мужиками. Их дурных шуток, смешков о бабах. Минус еще один кусочек нормальной жизни.
Если сейчас спуститься в курилку, мужики быстро затушат папиросы и заторопятся по несуществующим делам. Или постоят истуканами, помолчат и тоже уйдут. Проходили.
Когда он спускался курить в последнее время, это было именно так: народ затихал и чуть сдвигался. А через минуту получалось, что вокруг него образовывалась пустота. Кто-то спешно докуривал, кто-то демонстративно дымил в сторону, кучкуясь, обосабливаясь, дружа против него.
Что же осталось?
Алешин, с которым они обедали вместе все годы работы в этой богадельне, не позвал сегодня на новоселье. А еще несколько месяцев назад на каждом обеденном перерыве только об этом и говорил. У него трешка, они смеялись, что гостей будет больше, чем на свадьбе. Зинка, его жена, почти все приготовит сама, а о паштете и каком-то высоком торте договорилась в кулинарии по блату. Алешин еще постоянно напоминал ему не забыть фотоаппарат «лейка», который когда-то из Германии привез отец. Камера действительно шикарная, с полуавтоматической установкой экспозиции, снимать на нее – одно удовольствие, и снимки выходили отличные, контрастные, почти как в фотоателье. Стоит без дела на полке. Некого снимать – друзья разбежались, как крысы с тонущего корабля.
Сегодня и тетка на проходной не поздоровалась, дожили. Буркнула что-то себе под нос. Уборщица и та язвительно в спину сказала, что ее половая тряпка чище и опрятнее, чем его костюм. Дура. Все ее заботы – что о тряпке да о ведре. Сразу понятно, нету в ее жизни душевных переживаний и катастроф.
А молоденькие практикантки? Шушукаются про всех, прически начесывают. Раньше он снисходительно улыбался им. Теперь они шушукаются про него. Смотрят сверху вниз. Малолетки.
Поведение людей стало вызывающим. Они будто сбились в стаю, чтобы гнобить и унижать его. Все рухнуло за какой-то час. Те же коллеги отводили глаза, а для женщин он будто перестал существовать.
Даже для юной секретарши Любочки, которая за два дня до него самого узнала о назначении. Она тогда просила его помочь с новым кухонным гарнитуром, который никак не встает ровно, а когда он вошел, сразу переоделась в короткую голубую комбинацию и очень удивила его в постели. Первый раз в жизни он получил такое удовольствие. Любочка долго заводила его, не давала разрядиться. Сначала, когда подвела почти к финалу, сменила позу и начала все сначала, он удивился. На второй раз рассердился и не дал ей перевернуться, как она хотела. Игры тут устроила! Он что, мальчик, что ли! И когда она спокойно улеглась, покорно вытянув руки вверх, кончил вдруг с такой силой, будто оглох. В ушах еще долго шумело, дыхание не хотело восстанавливаться, а он будто летал над кроватью, такая пустота образовалась внутри. Потом они просто лежали, Люба перебирала волосы на его груди и молчала. Идеальная женщина. Ночью, когда она встала сварить ему кофе, он даже подумал на ней жениться. Решил, что она в свои двадцать лет звериным женским чутьем разведала секрет мужского удовольствия.
Настоящий фофан. Уже потом, когда через несколько месяцев Люба вышла замуж за председателя крупнейшего колхоза Свердловской области, он услышал беспощадные мужские слухи, понял, Люба – тертый калач, не просто так проделывала все эти постельные штуки.
Вот они кто все – шлюхи. Им лишь бы продать себя подороже. А те, кто якобы не такие, ровно такие же, просто дешевле, но им еще мишура нужна – стихи, долгие ухаживания. Унижения, одним словом. Ну, ничего, однажды он им покажет! Отомстит!
