Человек же — «зоон политикон» (по Аристотелю), животное общественное, коллективное, прежде всего в том смысле, что людская особь менее самостоятельна как тело в мире и испытывает постоянную нужду в другом теле, без которого жизнь не в жизнь. И это не для Эроса нужно, для продолжения рода — праздничного существования, а просто для будничного, повседневного бытия. На ночь слетаются половинки, восстанавливаются в единую плоть, оросив друг друга соками единой утробы и накопив силы для выживания днем. Утром расходятся по своим особенным делам, живут как особи, а ночью — как род людской. Значит, человек как грудной младенец природы, как на непрерывной подкормке у Эроса, на непрерывных дотациях состоит: ему, как диабетику, нужны повседневные впрыскивания, иначе помрет.
И секс есть эта доза, квант Эроса.
Вот почему в чувственной любви люди испытывают ощущение младенческой чистоты и невинности… Эротическое бесстыдство — голубино чисто, ибо здесь словно стыда (а с ним и грех) не народилось, а они — Адам и Ева до грехопадения. Ведь они просто плоть єдину воссоздают — святое дело и чистое».
Примерно о том же за восемь десятилетий до Г. Гачева говорил В. Розанов в своей книге «Дети лунного света». Идея греховности любви, идея скверны, идея аскетизма, по его мнению, возникла из полового извращения, из гермафродитизма, из женомужества и мужеженства. Причем гермафродитизм может ничем не выражаться физически, а только психически, душевно. Разве это не «обратная сторона луны», открытая Гачевым?
Итак, Розанов писал:
«Высокое здоровье и красоту древних греков, палестинских евреев и теперешних мусульман можно объяснить тем, что муж посещает жену свою, живущую отдельно в своем шатре: тут совокупление происходит так нежно, ласкаясь, так свежо и, в заключение, так сладко и напряженно, с такой большой активностью в себе, как у нас случается, когда с заработка в недалеком городке или с ямщичьей поездки возвращается в дом «на побывку». А несколько обломовский характер вообще русских, как племени, как массы, происходит едва ли не от «родительских кроватей», еженощного спания вместе жены и мужа. При этом условии привычно все слеживается, формы приспосабливаются одна к другой — детей рождается очень много, но с невысокой жизненностью, вялых, анемичных, бесталанных, склонных к заболеваниям. Известно, что детская смертность в России велика, как нигде. Нет бури, а все дождичек. Между тем только из бури выходит — талант, красота, сила, жизненность. При «побывках домой» или при «посещениях шатра» (одной из жен), как и в священное установление субботы, — как известно, начинающейся у евреев с появления первых вечерних звезд пятницы и, следовательно, центрально вмещающей в себя ночь с пятницы на субботу, когда «старое благочестие каждого еврея требовало родительского совокупления» (признание мне одного еврея), — во всех этих трех случаях разыгрывалась гроза страсти, и, естественно, она разыгрывалась во всех красотах своих, так запечатленных в «Песне Песней»: «Да лобзает он меня лобзанием своим…» У нас все это происходит сонно. Нет священства, а только «нужда». Праздник не окружает совокупления, как у евреев их Суббота и у мусульман Пятница… между тем совокупление должно быть именно не «нуждою», «сходил» и заснул… вовсе нет: оно должно быть средоточием праздничного, легкого, светлого, беззаботного, не отягченного ничем настроения души, последним моментом ласк, нежности, деликатности, воркованья, поцелуев, объятий. Но как у нас в старомосковскую пору новобрачных, даже незнакомых друг другу, укладывали в постель, и они «делали», так и до сих пор русские «скидают сапоги», и проч, и, улегшись — «делают», а затем засыпают без поэзии, без религии, без единого поцелуя часто, без единого даже друг другу слова! Нет культуры, как всеобщего, и нет явлений, единичностей в ней, нет единичных праведных, благочестивых зачатий (кроме счастливых редких случаев)».
Еще более точно
