Между тем сорта водки менялись и менялись на барной стойке. Катастрофа началась после десятого или двенадцатого сорта. Монморанси не помнила. Мерзкий Толстяк вдруг потерял человеческое обличье, это собачка сразу учуяла, и превратился в весёлое животное, буйное животное, неуправляемое животное. Он вскочил на барную стойку, разметал рюмки и стал выплясывать танцы диких народов мира, незнакомых с прелестями цивилизации. Тех народов, что поедают джентльменов-путешественников в копчёном или сыром виде всей деревней. Монморанси ожидала, что нечто подобное случится сейчас. Такие хищные танцы изображал Мерзкий Толстяк.
Вместо того чтобы осудить и прекратить безобразие, мистер Джером подзадоривал воплями и хлопал в ладоши. Монморанси приготовилась к худшему. И оно случилось. Минуя мелкие подробности вроде прыжков Мерзкого Толстяка по столам и падения с ломанием стульев, следующее воспоминание Монморанси отпечаталось ярко.
Они куда-то едут в пролётке, любимый хозяин собачки полулежит на диванчике, Мерзкий Толстяк требует остановить у магазина, дивно пахнущего сырым мясом и битой птицей. Спрыгивает с пролётки, вбегает в магазин, сразу выбегает из него с огромной кадкой, в которой колосится пальма. Мерзкий Толстяк запрыгивает в пролётку, кричит: «Гони!» Пролётка срывается с места. Монморанси дрожит, боясь быть потерянной навсегда. Мерзкий Толстяк, обнимая пальму, кричит на всю улицу: «Свободу деревьям, зверям и птицам!» Посреди улицы стоит человек в чёрной шинели с шашкой, грозит кулаком. Мерзкий Толстяк показывает ему язык и падает вместе с пальмой на хозяина.
Дальше что-то было, что Монморанси не хотела вспоминать. С бешеной ездой и бегством от городовых.
Ещё одна вспышка: пролётка стоит у большой витрины, в которой господин приятного вида переодевает манекен. Мерзкий Толстяк вбегает в магазин, хватает манекен, прыгает в пролётку с хохотом. Пролётка куда-то мчится.
Уже темно, горят фонари. Монморанси выглядывает из-под руки хозяина, видит, как Мерзкий Толстяк с пальмой и манекеном под мышками пытается поцеловать Джерома, тот еле шевелится. Мерзкий Толстяк что-то кричит извозчику, спрыгивает и исчезает в темноте. Пролётка трогается. Едет, останавливается. Монморанси высовывает мордочку и не может поверить: они около дома, то есть у гостиницы «Франция». Какое счастье! Мерзкого Толстяка нет, её не потеряли, хозяин жив, с трудом возвращается к жизни.
«Повезло. Чудом повезло пережить этот день».
Мистер Джером кое-как принял вертикальное положение. Голова требовала, чтобы помассировали виски.
– О-о-о, vodka… kvazz… buffatchak, – с усилием проговорил он русские слова. – Oh my God! Монморанси, любовь моя, ты со мной. Какое счастье…
Хозяин поцеловал собачку в мокрый нос. Монморанси лизнула его, простив всё и сразу, как может прощать только собачье сердце. И даже убийственный запах, который источал англичанин.
– Монморанси, мы не выдержим ещё неделю русской жизни, – сказал Джером, слезая с пролётки при помощи извозчика. – Надо менять планы. Менять существенно. Ты не возражаешь?
Возражать? Да Монморанси готова была хоть сейчас сбежать из этой ужасной страны льда и снега. Даже не поужинав. Ну если только перекусить на дорожку бараньей котлеткой. Или тремя.
Вытирая сальные губы, Андреев выскочил из-за конторки. Поклонившись, доложил: Опёнкина и Попова не появились. Пропажа мадам Дефанс его не волновала, а вот отсутствие горничной вызвало большие хлопоты. Пригрозил, что выгонит и не посмотрит на протекцию.
– Кто замолвил слово за Опёнкину? – спросил Ванзаров.
Андреев пожалел, что увлёкся, не уследил за языком:
– Исключительно между нами, прошу меня понять… Фёдор Павлович попросил. Не мог отказать.
– Сам просил, лично?
– Ну что вы… Как можно-с… Такой человек. Передал через доверенное лицо. – Андреев хотел увильнуть от прямого ответа. Чего делать не следует, общаясь с сыском.
– Иван Куртиц просил от имени отца?
Хозяин гостиницы выразил на лице такую гамму чувств, будто речь шла о государственной тайне. Наверняка Иван приплатил, чтобы Андреев взял новую горничную.
Ванзаров поднялся на второй этаж. У пятого номера стояла барышня в скромном полушубке и меховой шапочке. Будто прислушивалась. В самом деле, за дверью доносились приглушённые звуки.
– Мадемуазель Куртиц.
Она вздрогнула и обернулась.
– Фу, как напугали, господин Ванзаров, – сказала, поправляя вуалетку.
– Вы барышня не из пугливых. Что здесь делаете?
Настасья Фёдоровна повела плечиками:
– Что за допрос? Разве не имею права?
– Прошу отвечать.
Интонация, а более фигура, которая заслоняла путь к спасению, не оставляли выбора.
– Привезла мадам Гостомысловой нижайшую просьбу отца принять его с визитом. Не знаю, зачем отцу понадобилось так унижаться перед этой сумасшедшей генеральшей. Когда я вошла, она ругала свою дочь так, что крик в коридоре был слышен. Процедила «извольте» и чуть не вытолкала. Довольны? Не заслужила арест своим проступком?
– Зачем отправляли телеграммы в Москву Алексею Фёдоровичу? – спросил Ванзаров.
