Барышни в трудной ситуации позволяют себе иронические улыбки. Чтобы не показать, как им страшно. Настасья Фёдоровна не была исключением.
– Верно говорят: не делай добра – не наживёшь зла, – ответила она. – Хотела сделать доброе дело: чтобы брат в тяжёлый момент был с семьёй. Отец Алёшу любит, хоть и скрывает. Ему было бы приятно. Вышло наоборот: получила от отца взбучку за своеволие. За что большое спасибо вам, господин Ванзаров.
Ирония не пробила стальную оболочку души чиновника сыска.
– Ваша попытка узнать через моего… брата, как идёт розыск, – тоже забота о семье? – спросил он.
Глазки побежали, Настасья Фёдоровна нашла нужные слова:
– Это мой личный интерес.
– В чём же он?
– Хотела раньше всех узнать, кто убил Ваню.
– Зачем?
– Господин Ванзаров, – она посмотрела прямо, глаза холодные, – вам нельзя знать мои отношения с отцом. Если бы я указала ему, кто убил Ваню, возможно, это что-то изменило в моей жизни. Об этом можно забыть.
– А кто убил Симку, не хотите узнать?
Лицо Настасьи Фёдоровны не выражало ничего. Как льдинка в январе.
– Мне жаль Серафиму, она была добрым человеком.
Ванзаров посторонился, уступая дорогу:
– Кстати, мадемуазель Куртиц, что успел разболтать мой брат?
– Сказал, что скоро поймаете убийцу.
– Брат сказал правду.
Опустив глаза, не поклонившись, она прошла мимо и спустилась по лестнице.
Ванзаров постучал в номер.
– Кто ещё? – раздался озлобленный голос.
Он назвался.
– Очень кстати, заходите, Ванзаров!
В гостиной летали искры. Невидимые. Мадам возвышалась посреди комнаты, сложив на груди руки на манер Наполеона. Перед ней на диванчике сидела Надежда Ивановна. Лицо спрятала в ладошках, низко опустив голову. Разговор, с которым Ванзаров пришёл, надо было отложить.
– Полюбуйтесь! – Рука Елизаветы Петровны указующим перстом нацелилась на виновницу. – Моя дочь, дочь генерала – воровка!
– Не могу поверить, – ответил он.
– И я не могла. Но факт, господин Ванзаров. Прискорбный факт. Какой позор! И это моя дочь…
В криках смысла не было. Ванзаров попросил объяснить, что случилось. Елизавета Петровна не скрывала подробностей.
Она прилегла отдохнуть и незаметно соснула. Разбудили странные звуки. Приоткрыв веки, Елизавета Петровна заметила ужасную картину: Надежда вытащила из чемодана дорожный сундучок, в котором хранились привезённые ассигнации, раскрыла, вынула бо́льшую часть бумажных денег, пересчитала, остальное вернула на место. От гадости, что дочь крадёт, Елизавета Петровна не могла пошевелиться, притворяясь спящей. Надежда Ивановна оставила пачку денег на столе, исчезла в спальне, вернулась с наволочкой и упаковала в неё купюры. Проверила, что мать спит, на цыпочках вышла из номера. Елизавета Петровна тенью последовала за ней. В дверную щель увидела невозможное: дочь ключом открыла номер 3, вошла в него, побыла меньше минуты и вышла, заперев за собой. В гостиной её ждала мать. И страшный скандал, в котором вдова генерала не выбирала выражений.
Выговорившись, Елизавета Петровна несколько успокоилась. Ванзаров спросил разрешения присесть рядом с виновницей. Ему было позволено. Более того, дан совет: арестовать воровку и посадить в тюрьму.
– Надежда Ивановна, – тихо позвал он.
Отняв ладони, барышня повернула к нему лицо. Ни слезинки, глаза не покраснели.
– Я знаю: вы сделали это не по доброй воле. Вы хотели спасти себя и свою мать.
Она молча смотрела ему в глаза.
– Позавчера вы исполнили пустяковую просьбу: забрали из третьего номера клочок пепла и выбросили. Вам объяснили, что ключ от вашего номера подходит ко всем дверям на этаже. Кто попросил вас об услуге?
– Серафима, – чуть слышно ответила она. – Получила от неё записку с просьбой выручить. Как могла ей отказать…
Ванзаров жестом остановил расспросы Елизаветы Петровны.
– Вы не знали, что Серафима убита в ночь на субботу. Записку написала не она. Это была ловушка. Сегодня от вас потребовали деньги, угрожая, что ваш поступок будет сообщён полиции, а ваша тайна станет известна всем?
– Что ещё за тайна? – вскрикнула Елизавета Петровна.
– Мадам Гостомыслова, прошу терпения, – сказал Ванзаров.
Дама, привыкшая командовать, подчинилась. Села в кресло.
– Надежда Ивановна, я прав?
Она чуть заметно качнула головкой.
– Записка была подписана «М» с «I» десятичной?
– Да… Принёс посыльный, замотанный шарфом, я открыла, он сунул бумажку, показал знак молчания, скрылся. Маме сказала: горничная спрашивала про уборку… Я не знала, что будет в письме. Думала, от Серафимы…
– Послание сохранилось?
– Разорвала и выбросила в ватерклозет.
Ванзаров подумал: у женщин странная манера уничтожать важнейшие улики. Быть может, так им становится чуточку легче.
– Вы решили любой ценой спасти свою семью.
Надежда Ивановна закрыла глаза ладонями. Ни вздоха, ни жалобы, удивительный характер. Зато Елизавета Петровна ни в чём себе не отказывала. Влепилась зубами в кулачок, вскочила, вскрикнула:
– Доченька, родная! – Бросилась перед ней на колени и обняла так, как может обнимать только мать, защищая своё дитя от всех невзгод мира. И зарыдала в голос.
При семейных сценах постороннему делать нечего.
