– Пухля, – пробормотал он. – Это ты… Зачем ты так со мной?
– Водный моцион придаёт бодрость на весь день.
Тухля стал моргать, вытер ладонью лицо, кое-как сел и стал поглаживать затылок:
– Ой, как болит… Не стыдно? Ещё и облил меня вдобавок.
– Что я сделал прежде?
– Ты меня ударил! Тебе не стыдно? Затылок расшиб, лоб болит. Я даже сознание потерял. Сердечно признателен, Родион Георгиевич.
Когда Тухля называл друга по имени-отчеству, это означало высшую степень обиды, практически смертельную и не смываемую ничем, кроме обеда в ресторане.
Включив электрический свет, Ванзаров поднял манекен. Деревянный господин с подкрученными усиками, ровным проборчиком, широко раскрытыми глазами тонко улыбался, будто говорил: «Смотрите, как я хорош даже без костюма. А в костюме просто блеск». Его не тревожило, что пол-лица рассечено. Зато Ванзаров увидел нечто иное. При свете трещина выглядела последствием удара чем-то острым и тяжёлым. Судя по ширине глубокого скола. Шашка так не разрубит. Ночной гость бил топором. Бил со всей силы, бил, чтобы покончить одним ударом. Это удалось. Во всяком случае, с манекеном было покончено. Придётся новую голову навинчивать.
– Рассказывай, что случилось, – потребовал Ванзаров, оставляя манекен.
– Что случилось, – повторил Тухля обиженно. – Среди ночи ты позвонил, я пошёл открывать, вздумал разыграть тебя, выставил перед собой манекен, а ты ударил так, что я свалился и потерял сознание… Ой, и на лбу шишка… Как тебе не стыдно, Пухля.
Из милосердия Ванзаров не стал напоминать, что называть его кличкой нельзя, помог подняться, усадил на диван:
– Когда был звонок?
Тухля скорчил недовольную физиономию:
– И ты ещё спрашиваешь? Не ожидал от тебя такого… Как же голова болит…
Остатками воды Ванзаров смочил полотенце и замотал шальную голову друга. На затылке Тухли явно имелась солидная шишка. Видимо, падал он со всего размаху, как стоял. Падение в обнимку с манекеном наделало столько шуму, что убийца не стал проверять, кого зарубил, скрылся. Из этих фактов психологика составила портрет ночного гостя.
– Хочу поздравить тебя, Андрей Юрьевич, – сказал Ванзаров, садясь рядом на диване.
– Это ещё с чем?
– Сегодня ночью у тебя был второй день рождения. Можешь записать и отмечать.
Борясь с болью, Тухля выразил всё сомнение, на какое был способен:
– Твои шутки неуместны, Пухля. Сделал гадость и веселишься. Как мило.
– Это был не я.
– Ну конечно, выдумывай больше. Не стыдно увиливать от ответственности? А ещё чиновник сыска…
– Ночь я провёл… – Ванзаров осёкся, чтобы не сказать «в гостинице», начнутся пошлые намёки. – В полицейской облаве.
Тухля ещё сомневался.
– Честное римское? – спросил он по студенческой привычке.
– Честное полицейское, – ответил Ванзаров.
Вздохнув, Тухля смирился с неизбежным. И тут же встрепенулся, что побитая голова не одобрила.
– Позволь, – проговорил он, морщась, касаясь темечка и отдёргивая руку. – Позволь, а кто же это был? Кто меня ударил?
– Предполагать не стану. Скажу наверняка: тебя должны были зарубить топором.
Сказанное не желало вмещаться в страдающую голову.
– Меня? Зарубить? Топором? – спросил Тухля.
– Манекен спас тебя. Теперь ты в вечном долгу перед манекенами. Один из них отдал за тебя жизнь.
Головная боль – не лучшее средство для работы извилин. Однако новость была столь странная, что Тухля постарался пошевелить тем, что имел.
– Ты хочешь сказать, меня могли зарубить топором?
– Топор предназначался мне, – ответил Ванзаров, как о самом обычном деле, вроде сходить в лавку за колбасой. – В темноте убийца не разобрал, кто перед ним. Ударил. Удар достался манекену. Удар такой силы, что манекен, как бильярдный шар, заехал тебе в лоб и свалил с ног. Редкая удача за все твои неудачи. Поздравляю с днём рождения…
Тухля покачал головой, о чём сразу пожалел:
– Но ведь это ужасно… Прийти ночью в дом, не представиться, а сразу ударить топором. Как это низко.
– Это тебе урок, как опасно жить на квартире чиновника сыска. Опасно для жизни. Подумай об этом.
– Да, да, конечно… Какая чудесная случайность, что я захотел тебя разыграть!
Не стоило уточнять про иное чудо: откуда Тухля стащил манекен. Видно, вечер с английским юмористом был бурным.
– Ты не заметил пришедшего?
– О нет! Не разглядел, – ответил Тухля, чтобы не проболтаться, как трудно ему было проснуться и найти себя. – Ну кто приходит в ночи с топором? Это magnum ignotum.
Услышав знакомое латинское выражение, Ванзаров замер:
– Как ты сказал?
– Что я опять не так сказал? – обиделся Тухля. – Будто ты не знаешь: великое неизвестное. Принцип философии Френсиса Бэкона. Надеюсь, тебе не надо пояснять, кто такой Бэкон?
– Тухля, у тебя великолепные мозги. – Ванзаров расстегнул резинку галстука. – Блестящие.
Давно не слыша похвалы от друга, Тухля засомневался:
– Ты полагаешь?
– Ну конечно: magnum ignotum, «великое неизвестное». Не русские буквы «М» с «I», а латинский вензель.
Тухле хотелось поговорить о том, какие у него замечательные мозги, а не о какой-то ерунде.
– Наконец, Пухля, ты оценил мои способности. Мистер Джером их тоже оценил.
