Ванзаров слушал её дыхание. Надежда Ивановна дышала тихо, но ровно. Из предсмертного забытья она перепрыгнула в глубокий сон. Молодой организм справился с потрясением, требовалось восстановить силы во сне. Зная убойную силу «Слезы», Ванзаров был уверен, что она не проснётся до утра. Он медленно встал с колен, не выпуская из рук Надежду. Такой силовой номер можно показывать в цирке. Его увидела собачка.
– Спасибо тебе, Кузя, – сказал Ванзаров, подхватывая спящую так, чтоб коньки торчали в сторону. Надежда казалась младенцем, который свернулся на руках отца. В таких руках ничего не страшно. Защитят от любой беды. Если придётся – не раздумывая отдадут жизнь. Если придётся. За ребёнка, за девушку, за Родину. За любого, кто нуждается в защите. Очень надёжные руки. Немало таких у нас. Уж поверьте…
Кузя проводила Ванзарова с ношей. Поджидавший швейцар удивления не позволил, только ворота распахнул. В самом деле, что такого: молодой человек несёт на руках спасённую девушку. Нести недалеко, через улицу. А приличия пусть заткнутся и помалкивают.
Наружный выкрюк вперёд – фигура нетрудная, но при изучении её довольно неприятная тем, что на ней очень легко упасть, легче, чем на какой-либо другой фигуре, и при этом почти всегда случается больно удариться о лёд костью бедренного сустава; впрочем, если все движения исполнены точно и смело, то падения легко избегнуть.
На дебаркадере Варшавского вокзала было шумно. У вагона первого класса поезда Санкт-Петербург – Париж собралась большая толпа дам и господ. Провожали знаменитого английского юмориста, посетившего столицу. Мистер Джером снова был в клетчатой крылатке, какую надевал в дорогу. Счастливая Монморанси сидела у него на руке. Багаж занесли в вагон. До отхода поезда осталось наговорить торжественных речей. Чем ораторы и занимались. Тухля переводил, пощадив выздоровевший голос Жаринцовой. Как всегда в таких случаях, речи говорились высокопарные, без меры превознося талант мистера Джерома на высоту гения. Что Тухля маленько исправлял в английских фразах. Такой цензуре Жаринцова не возражала.
Торжественные проводы были подпорчены странным происшествием: из вагона был выведен пассажир в роскошной шубе с кожаным саквояжем. Господин упирался, ругался, грозился жалобами и возмущался беззаконию. Что не действовало на невзрачных субъектов в серых пальто, которые вывели его под руки, применив силу. Кто это, осталось неизвестным, меховая шапка низко сидела на лбу, а за густой бородой и усами трудно разобрать лицо. Господина в шубе увели в сторону, чтобы не мешал провожающим. Тут же про него забыли.
До отхода поезда осталось пять минут. Речи кончились. Мистер Джером взял ответное слово. Он был краток. Сказал, что запомнит эту поездку на всю жизнь, Петербург навсегда останется в его сердце, домой он увозит самые лучшие впечатления, а по возвращении напишет книгу о России, назвав её «Люди будущего». Переводя, Тухля ничего не переврал. Писателя искупали в овациях. Джером пожал руку Жаринцовой и Тухле, помахал на прощание и вошёл в вагон. Обер-кондуктор закрыл дверь тамбура, паровоз дал гудок, поезд тронулся и покатил в далёкий Париж. Публика махала на прощание, идя за уходящим поездом, сколько хватило дебаркадера.
– Уехал? – спросил строгий голос.
Тухля издал звук «ай!» и обернулся.
– Пухля! – воскликнул он. – Ты как здесь оказался? Почему не ночевал дома?
– Не называй меня так… Надо было снять с поезда субъекта, который по чужому паспорту и билетам вздумал укатить в Париж. А дома не ночевал по служебной надобности, – ответил Ванзаров.
Он не мог посвящать друга в обстоятельства прошедшей ночи. Как занёс на руках Надежду Ивановну, как успокоил «Слезой жандарма» рыдающую Елизавету Петровну, как вызвал Лебедева, который подтвердил, что с барышней всё в порядке, как до утра остался в гостиной по просьбе мадам Гостомысловой, чтобы ей было спокойнее, а в шесть часов, когда проснулась Надежда Ивановна, выслушал её признание; как в участке разбудил Бранда и отправил арестовывать неудавшегося убийцу, а чуть позже – Курочкина с агентами по иному адресу. В общем, пустяки, говорить не о чем.
