– Вот как: служебная надобность, – сказал Тухля, изображая проницательность. – Опять ваше сыскное magnum ignotum… Ну темни, темни. А я знаешь, принял решение: буду писателем. Как мистер Джером. Начну писать криминальные романы про сыщиков. Они хорошо расходятся. Может, жена Юлия ко мне вернётся… Да и то сказать, писатели в России – богатейшие люди. Графу Толстому выплатят двадцать пять тысяч рублей за публикацию в «Ниве» его нового романа «Воскресение». А Чехов, как слышно, продал издателю Марксу права на свои сочинения за шестьдесят пять тысяч рублей. Ты только представь, Пухля, какая куча денег! Ты видел такую?
– Видел, – ответил Ванзаров.
Ответ показался странным. На всякий случай Тухля не стал допытываться.
– А у нас хорошая новость, – продолжал он. – Мы с мадам Жаринцовой решили пригласить в Петербург знаешь кого? Никогда не угадаешь!
– Шекспира?
Тухля досадливо отмахнулся:
– Ты пошл, Пухля… Сегодня утром мы отправили пригласительную телеграмму в Америку Марку Твену! Ждём его летом в столице.
– «Принц и нищий», – сказал Ванзаров, думая о своём. – Бродяга стал королём, король бродягой. Интересная история. Познакомь, когда мистер Твен приедет.
– Будет зависеть от твоего поведения, – ответил Тухля, надуваясь важностью. – Ты сейчас куда? Давай с нами.
– Не могу. Дела службы.
– Жаль. – Тухля вздохнул. Он рассчитывал, что Ванзаров заплатит за обед с Жаринцовой, на котором будет составлен план пребывания Марка Твена в Петербурге. – А что за дела? Спрашиваю не из пустого любопытства, спрашиваю как писатель криминальных романов. Мне нужна фактура…
– Надо закончить кое-что на катке Юсупова сада.
Ванзаров пошёл к привокзальной площади, где, пугая извозчиков, дожидалась закрытая полицейская карета с решётками на окошках.
Приёмное отделение было очищено от задержанных и городовых. Сам пристав удалился в свой кабинет, предоставив участок в полное распоряжение сыскной полиции. За столом дежурного сидел Бранд. В привычной полицейской форме, кобура на ремне. Перед ним были аккуратно сложены листы бумаги, чернильница, перьевая ручка и голубая папка нового дела, на обложке которой уже появилась надпись. Всё, чтобы вести протокол. От напряжения поручик то и дело поправлял пробор, и без того гладкий. С утра он совершил небольшой, но героический поступок, как сам считал, и теперь кипел желанием вершить закон и справедливость до конца. Пока пристав позволяет.
Ванзаров листал пожелтевшие страницы старого дела, поднимая облачка пыли. Папка была раскопана в глухой комнате участка, куда сваливали всякую рухлядь и ненужный хлам. Хранилась она в связке никому не нужных позабытых дел.
– Что нашли, Родион Георгиевич? – не удержался Бранд.
Закрыв папку, Ванзаров положил её на край стола.
– Прежний пристав исполнял обязанности умело, – ответил он. – Протокол составлен добросовестно, не упущены важные детали. Отметил у кровати умершей чашку чая и пару развёрнутых бумажек от порошков. Подробно описал внешние признаки смерти.
– Что это означает?
– Мадам Куртиц добровольно приняла две порции синеродистого калия и запила горячим чаем. Утром в постели нашли её остывший труп.
Бранд хотел сказать что-то умное, но не нашёл подходящих слов.
– Скоро всё выяснится, Сергей Николаевич. Ведите задержанную.
Выскочив из-за стола, поручик отправился к камерам участка и вернулся, держа под руку барышню в тёплой жакетке и шапочке. Наручников на ней не было. Подведя к столу, лёгким толчком заставил её опуститься на приставной стул, а сам шустро занял своё место.
– Что это значит? Как вы посмели? Что за произвол? – Барышня сердилась и вела себя дерзко. Несмотря на три часа пребывания в камере. Что на барышень всегда действует отрезвляюще. И не только на барышень.
– Мадемуазель Куртиц, вы обвиняетесь в покушении на убийство Надежды Ивановны Гостомысловой. – Ванзаров сидел напротив и смотрел в холодные пустые глаза.
– Какая чудовищная ложь.
– Вчера около восьми вечера вы пришли в гостиницу Андреева по чёрному входу, тихонько постучали в пятый номер. Надежда Ивановна вам открыла. Шёпотом сказали, что на катке я жду её для срочной встречи. Надежда Ивановна поверила, взяла коньки. Вы вышли через чёрный ход, встретились с мадемуазель Гостомысловой за воротами сада, отвели в тёмный угол, ударили по затылку, она потеряла сознание, упала. Залепили ей рот плотным снежком и закидали снегом.
Настасья Фёдоровна спокойно улыбнулась:
– У вас богатая фантазия, господин Ванзаров.
– Не умею фантазировать, мадемуазель, – ответил он. – На вас следы снега.
Барышня инстинктивно коснулась жакета, глянула на юбку и поняла, что никаких пятен остаться не могло. Давно высохли.
– Что за глупые шутки.
– Сейчас подтвердили слова Надежды Ивановны. – Ванзаров взял паузу, чтобы не осталось сомнений, и продолжил: – Она не задохнулась и не умерла. Была найдена и спасена. Её здоровью ничто не угрожает. Сегодня в шесть утра дала письменные показания. Они у вас, Сергей Николаевич?
– Так точно, – ответил Бранд со всей серьёзностью. – Приобщены к делу.
