Ночь напролёт мучила совесть. Подлая не давала спать, дёргала, теребила, подталкивала. Тухля ворочался, отгонял назойливую, убеждая себя, что поступил исключительно правильно и даже справедливо. Мучительница не думала отставать, дёргая за ниточки души. Для успокоения Тухля размышлял над причинами равнодушия друга к исчезновению пригласительного билета. Слишком безразлично принял Ванзаров потерю. Неужели пропал интерес? Или только делает вид? Эту мысль Тухля счёл верной потому, что разбирался в людях, особенно в женщинах, а уж Пухлю видел насквозь, как рентгеновскими лучами. Милое заблуждение стоило ему отцовского наследства. Но лишь окрепло с годами.
Под утро Тухля решил, что молчание недостойно истинного римлянина, надо откровенно объясниться, поставить все точки над всеми «i» и будь что будет. Выгонит – значит, не друг Ванзаров более, а недруг он, раз обиделся на такой пустяк. Так и запишут на скрижалях истории.
Собственная храбрость воодушевила, Тухля провалился в глубокий сон. Когда очнулся, обнаружил два происшествия. Приятное и ужасное. Начнём с приятного: Ванзарова не было. Ушёл рано и тихо. Значит, откровенный разговор откладывался. Второе означало катастрофу: часы показывали без четверти десять. Вчера за обедом они условились с мадемуазель Жаринцовой встретиться у решётки Юсупова сада. После трёх бутылок шампанского она осмелела настолько, что отказалась лечить голос, хотя говорила на манер отъявленного пирата. Она обещала привести мистера Джерома к катку. Чтобы не беспокоить господина Тухова. А господин Тухов бессовестно проспал.
Тухля метнулся к окну, ожидая увидеть замёрзших писателя с переводчицей. Тротуар около сада был девственно пуст. Одинокий прохожий проследовал, да городовой топтался посреди Большой Садовой. Они опоздали. Какая удача!
От окна Тухля метнулся к шкафу, выхватил чистую ванзаровскую сорочку, ловко и сразу застегнул ванзаровский галстук-регат, влез в брюки, жилетку и пиджак. От шкафа Тухля метнулся к двери, влез в своё пальто за отсутствием ванзаровского, метнулся на лестницу, метнулся обратно, вспомнив, что забыл запереть, снова метнулся к ступенькам, пронёсся по ним мячиком, выскочил из ворот и метнулся через улицу, рискуя оказаться под санями и копытами. У ворот сада метания кончились. Он дышал загнанной лошадью и озирался, как гладиатор, ждущий льва. Знаменитый писатель опаздывал. А ещё англичанин, называется. Тухля смог перевести дух. И даже поправить котелок, съехавший на затылок.
– Прошу прощения.
Тухля обернулся. И онемел. Даже забыл снять головной убор, как требуют правила вежливости. В этот раз оплошность была извинительна. Перед ним стояла барышня в тёплом жакете, отороченном мехом, в шерстяной юбке, с милой шапочкой-пирожком на голове. Так выглядит приходящая учительница или горничная из приличного дома. Или служащая с телефонной станции. В общем, скромная барышня, зарабатывающая на жизнь честным и тяжёлым трудом. А не лёгким и бесчестным. Тухле она показалась прекрасней статуи обнажённой Афродиты, вырезанной Праскителем из мрамора. Это была она. Та самая. Мечта всей его жизни. За которой он бегал, как за тенью. Наконец Тухля опомнился и сдёрнул котелок.
– К вашим услугам, мадемуазель, – ответил он с коварством соблазнителя. Хотя голос не слушался.
– Видела вас на Варшавском вокзале, когда встречали мистера Джерома. Кажется, вы взялись помочь мадемуазель Жаринцовой с переводом – Она говорила уверенно. Можно сказать, официально.
– Именно так-с. – Тухля добавил «с», как приказчик. А привычки такой не имел.
– Наденьте котелок, простудитесь на морозе.
Тухля повиновался.
– Настасья Фёдоровна Куртиц, – сказала она и протянула ручку в тёплой варежке. – Мой отец оплатил визит мистера Джерома, что вам известно.
Как драгоценность, Тухля тронул кончиками пальцев варежку.
– Ванзаров, – брякнул он не пойми с чего. Вероятно, мозги все-таки проморозил. – Служу, так сказать, тоже…
В лице мадемуазель скользнуло удивление:
– Господин Ванзаров из сыскной расследует смерть Ивана Фёдоровича Куртица. Он ваш…
– Брат, – заявил Тухля, впервые слыша про какого-то мёртвого Куртица. Что уж теперь, всё одно погибать. Утянула трясина лжи безвозвратно, как говорят в скучных нравоучительных романах. Не в нашем, конечно. У нас тут ого-го! Ну неважно…
– Какая неожиданность. – Мадемуазель разглядывала Тухлю, будто искала следы настоящего Ванзарова. – Тем лучше… Господин Ванзаров, мне поручено передать вам просьбу. Фёдор Павлович потратил существенную сумму на приезд мистера Джерома и хочет быть уверен, что деньги не пропадут зря. Мадемуазель Жаринцова милейшая дама, но чрезвычайно застенчива, боготворит своего кумира. Поэтому господин Куртиц надеется, что вы проследите за посещениями нашего катка мистером Джеромом. А мы со своей стороны сделаем всё, чтобы эти посещения оставили самое приятное впечатление. По сравнению с другими катками. Вы меня понимаете?
– Несомненно, – заявил Тухля с решимостью влюблённого мальчика. – Cognitio rerum [37], так сказать.
