– На взгляд дилетанта да: белое кристаллическое вещество. И только.
– Тогда это логично, – закончил Ванзаров.
– Но нереально, друг мой. Синеродистый калий – это вам не синильная кислота, в сухом виде у него нет опасных испарений. Его широко применяют в современной фотографии как отбеливатель между первой и второй проявкой, при выделении золота из сплавов, вообще в фабричном деле при отбеливании тканей и так далее. Маловато у вас странных фактов…
– Девушка, с которой катался юный Куртиц перед смертью, – дочь генеральши Гостомысловой. Дамы приехали накануне из Москвы, поселились у Андреева. Причём на одном этаже с Иваном.
– Приличные дамы в этой гостинице? – Аполлон Григорьевич не скрывал брезгливости. – Им что, не объяснили, что это за место?
– Генеральша люто ненавидит Куртица, – продолжил Ванзаров перебирать мысли вслух. – Заявляет, что он пригласил их в Петербург и прислал билеты на каток. Куртиц этого не помнит, Куртиц познакомился с Гостомысловой несколько недель назад в Москве. Думал женить своего сына Алексея на мадемуазель Гостомысловой. Чтобы спасти от монастыря. Иван тоже сватался в Москве к той же мадемуазель Гостомысловой и получил отказ.
– Каша, и только… Это все странности?
– Исчезло портмоне с монограммой, подарок отца, с которым Иван не расставался. Исчезла записная книжка. В его номере лежит пепел игральной карты, которую Иван сжёг, прежде чем пойти на каток. Уцелел уголок карты с одним словом и подписью. К пеплу не прикасался, сможете прочесть сожжённый текст?
Лебедев размял мышцы спины:
– Попробуем. Какое всё это имеет отношение к отравлению? Странность в чём?
– В смерти Ивана нет смысла, – ответил Ванзаров.
Он не стал рассказывать про вензель на льду, хотя утром нарочно проверил из окна: на катке ничего не было. И умолчал про секретное общество, которое так интересует ротмистра Леонтьева и Бориса. Ни к чему это. Криминалист любит, чтобы факты вставали в строгую цепочку. А тут мешанина.
Аполлон Григорьевич многозначительно крякнул, склонился к тумбочке под лабораторным столом, откуда извлёк бутыль чистейшей как слеза жидкости. Это было его изобретение, его гордость, волшебный напиток, сшибающий с ног и возвращающий к жизни, обращающий в камень и разгоняющий тоску. Конечно же, «Слеза жандарма». Так он назвал своё детище. Состав не раскрывался даже Ванзарову. Жидкость была разлита в лабораторные мензурки.
– За то, чтобы выпутались из передряги, в которую опять вляпались. Или вас вляпали, друг мой, – сказал Лебедев и глотком опустошил мензурку. – На мой вкус, эти странности не выглядят значительными. Но вам виднее.
Ванзаров выпил молча, без лишних благодарностей.
– Не понимаю, с чем имею дело, – сказал он, отставляя мензурку. – Очевидных причин убийства нет, скрытые не обнаружены. Вот странность.
– А как же психологика? Что нам говорит эта бесполезная, пустая, глупейшая лженаука?
Аполлон Григорьевич питал лютую ненависть к тайной методике друга. И не упускал случая воткнуть булавку. Чем больших успехов добивалась психологика, тем сильнее росло его неприятие. Так бывает с гениями, когда не они находят нечто полезное.
Споров на эту тему Ванзаров привык избегать. Защищать психологику перед криминалистом бесполезно. Она сама защищала себя результатами, которые со стороны казались фокусом, догадкой или невероятной проницательностью чиновника сыска.
– Для выводов недостаточно фактов, – мирно ответил он.
– Неужели? Что я слышу! Умник, у которого только заросли шрамы и отросли усы с прошлого дела, в растерянности. Психологика оплошала! Какая досада… Не ожидал…
– Сам удивлён.
Лебедев испустил глубокий вздох:
– Согласитесь, друг мой, это красиво: фигурист умирает, катаясь с барышней… Буквально смерть на льду под шорох коньков. Кстати, коньки у трупа отличные. Эх, какое название для водевиля: «Коньки мертвеца»! Пожалуй, продам борзописцам в «Аквариуме». А то крошка-актриска просит меня найти для неё новую пиеску…
– Увлекаетесь фигурной ездой по льду, Аполлон Григорьевич?
– Когда кататься, если вы норовите подсунуть очередной труп. Криминалист должен всё знать, всё уметь. В отличие от чиновников сыска, которые только и делают, что разводят психологику. А потом пребывают в растерянности.
Лебедев снова налил в мензурку прозрачную жидкость, вынул ужасную сигарилью, откусил хвостик, выплюнул на пол, привыкший ко всему, и обмакнул кончик в волшебную жидкость.
– Нашёл забаву, – сказал он, катая сигарилью в губах. – М-м-м, приятно… Иные любят обмакнуть сигару в коньяк или виски, но вкус слабоват. А вот «Слеза жандарма» в самый раз. В соединении с табаком даёт особый аромат. Рекомендую, друг мой…
От ядрёного угощения Ванзаров отказался. Он как-то сразу заспешил, засобирался, договорился, чтобы криминалист прибыл в гостиницу Андреева, и слишком торопливо покинул лабораторию. Будто что-то его подгоняло.
– Талант, но взбалмошный, – сказал Аполлон Григорьевич, прикуривая сигарилью, о чём вскоре узнал весь департамент. Выпуская облака дыма, он открыл бонбоньерку.
