Гавриле показалось, что мадемуазель из Москвы совсем растерялась, не знает, как себя вести: то посмотрит на детишек, то на коньки. Стоит, будто не понимает, что от неё хотят. Господин выхватил войлочные полоски и предложил:
– Надежда Ивановна, прошу вас вручить коньки воспитанницам мадемуазель Жом.
Что-то случилось. Вернее, не происходило ничего. Мадемуазель склонила голову, оставаясь неподвижной. Вдруг покачнулась, сделала резкий поворот и молча пошла к дверному проёму павильона. Ведущий беспомощно вскинул руки с парой коньков.
– Надежда Ивановна, куда вы…
Она не слышала, уходила прочь. Неловкий момент сгладил оркестр.
На торжественных мероприятиях Гаврила повидал всяких конфузов. Здесь шутить не о чем: мадемуазель испугалась публики и сбежала. Ох уж эти томные барышни богачей… Он решил опустить в статье такую ерунду. Материала для иронии более чем достаточно. Пожалел робкую бедняжку.
Неловкость замяли. Господин ведущий, наклоняясь к детям, лично вручал коньки, гладил по головкам и ласково улыбался. Чем вызвал поток иронических фраз Громовержца, которые вольются в будущий репортаж.
Выйдя из павильона на снежную тропинку, девушка остановилась, будто наткнулась на невидимую стену. Она покачнулась, стала падать прямо на утоптанный снег. Но упала на что-то упругое и мягкое, как перина. Лежала, свесив руки, видя перед собой высокое голубое небо и чьи-то глаза. Мадемуазель не понимала, кто это… Кто-то знакомый, взгляд сильный, цепкий, нестрашный, ах, всё равно… Она тихонько опустила веки.
Ванзаров освободил руку, держа вес её тела на одной, зубами сорвал перчатку и кончиками пальцев, чтобы не сделать больно, шлёпнул барышню по щекам. Она вздрогнула, заморгала, взгляд стал осмыслен. Не такой водянистый, как секунды назад. Пришла в себя. «Слеза жандарма» не понадобилась.
– Вы, – тихо сказала она.
Надежда Ивановна близко смотрела в его лицо, видела усы воронёного отлива, русый вихор и эти странные, жёсткие и добрые глаза. Не понимала, что полулежит на его руке.
– Я, – ответил Ванзаров. – Вам хватит сил стоять?
Мадемуазель отметила: мир вокруг выглядит странно, незнакомо, будто под наклоном.
– Где я? – спросила она в лёгком тумане.
– На моей руке.
– Как я на ней оказалась?
– Не дал вам упасть.
Только сейчас мадемуазель осознала, в каком неприличном виде находится: лежит на руке мужчины. Прилюдно. Какой ужас… Она сделала слабую попытку встать, Ванзаров незаметно помог ей подняться. Не отвёл руку, за которую она уцепилась. Ноги держали её не слишком уверенно.
– Что случилось, Надежда Ивановна?
Барышня мотнула головой, отчего стало хуже, потёрла висок:
– Я не знаю… Не понимаю… Что-то такое вспыхнуло, и я… я… Ничего не помню… Какой позор…
– Небольшая неловкость, – твёрдо сказал Ванзаров.
– Что я сделала?
– Не отдали коньки девочке из убежища мадемуазель Жом. Вы с ней знакомы?
– Впервые слышу.
– Господин Куртиц предупреждал, что вызовет вас на вручение?
– Разумеется, нет, – ощутив собственное тело надёжно, Надежда Ивановна отпустила руку Ванзарова. И так стыда не обобраться. – Маменька рассердилась, не пускала, на нас оглядывались, еле согласилась, чтобы не вышел публичный скандал.
Мадам Гостомыслова как раз спешила по дорожке, насколько позволяли приличия и тяжёлая шуба. Подбежав, схватила дочь за руку, с тревогой глянула ей в лицо:
– Надя, что случилось?
Надежда Ивановна попробовала улыбнуться. Получилось не слишком убедительно.
– Ничего, маменька, всё хорошо. Небольшой обморок. Господин Ванзаров оказался вовремя.
Спасителя наградили взглядом для нерадивых слуг.
– Мадам Гостомыслова, позвольте задать вам…
– Не сейчас! – отрезала мадам и смягчилась: – Только не сейчас, господин Ванзаров… Позже… Я должна увести Надю из этого места. Немедленно.
Гостомыслова обняла дочь за плечи, но тут из павильона появилась пожилая дама в перьях. На морщинистых щеках мадемуазель Жом свисала широкая улыбка, открывая щербатый рот. Она чуть горбилась, бойко переставляла ножки в тёплых сапожках парадного вида. Манто на меховой подкладке было новым, надеваемое для торжественных случаев. Мгновенный портрет указал: старушка привыкла командовать, умна, хитра, любит украшения, даже слишком, выглядит куда богаче, чем может позволить себе начальница убежища для девочек, за пятьдесят пять лет, не замужем.
– А позвольте, позвольте! – вскрикнула она, шустро приближаясь. Голос звонкий, моложавый.
Мадемуазель Жом подскочила к генеральше, отвесила поклон чуть не в ноги, повернулась к Надежде Ивановне, задержала на ней взгляд и тоже согнулась в поясном поклоне. Распрямилась она легко, будто годы не сказались на гибкости тела.
– Я по-простому, уж простите, захотелось представиться и пригласить к нам, мадам Гостомыслова и юная мадемуазель. Посетите «Исток милосердия», каковым управляю множество лет. А благодетель наш, Фёдор Павлович, председательствует в попечительском совете. Дай Бог ему здравия и благоденствия на многие лета… А позвольте ручку, милая барышня Надежда Ивановна. Позвольте вам ручку поцеловать…
Мадам Гостомыслова загородила дочь.
