— Куда гонишь? — Леонид оставался в лирической эйфории. — Смотри, переберёшь, вкуса женского тела не почуешь.
— Ты женщинами их величаешь? — брезгливо кивнул в сторону удаляющихся фигур Валентин. — Этим любой мужик сойдёт. Им не ты, им деньги твои нужны!
— Что это тебя повело, Вэл? Денег жалко стало? Ты вроде жлобом не был.
— Да о другом я! — нервно махнул рукой Валентин. — Как ты не поймёшь? Разве это женщины? Бабы продажные! Сейчас под тебя ляжет, а через час другому даст! Мразь!
— Ох! Ох! Чистенький нашёлся! — ядовито и зло зашипел Леонид. — Значит, такие бабы тебе не подходят! Ты в таких не нуждаешься!
— Молчи, щенок! Чего бы ты понимал!
— Слушай, Вэл! — Леонид вскочил на ноги, глаза его сверкали. — Выбирай выражения!
— Да кто ты есть? — Валентина обуяла злость, он и сам толком не мог в себе разобраться, что это его понесло: то ли записка, которую Леонид должен был тайком передать кому-то, то ли гадкое содержание этого коварного письмеца или наглость безобразных девиц? Однозначно, его душу уродовали и то, и другое, и третье. Но больше всего сейчас бесил поступок Рудольфа. При всей окрепшей неприязни к нему, казалось, никогда он не чувствовал столько ненависти. Вот гад ползучий! Что затеял! И как всё злодейски обставил!.. Теперь всю злость он невольно выплёскивал на сынка Рудольфа, которого и сам отец, оказывается, ни во что не ставил!
— Хорош, Вэл! — Леонид, едва сдерживая себя, подрагивал кулаками. — Кончай бузить! Уймись!
— Сядь, сопляк! — Валентин схватил красавчика за горло и сжал так, что Леонид захрипел, синея. — Не вякай на меня. Раздавлю!
Он отбросил от себя дёргающегося Леонида, тот, свалив несколько стульев, устоял на ногах. К ним бросились редкие посетители ресторана, засидевшиеся в поздний час, официанты. Леонид поправил модный пиджачок, с деланым спокойствием возвратился к столу.
— Ты что? Из-за баб, что ли? — будто ничего не случилось, тронул он за плечо Валентина.
— Не люблю, когда из моей рюмки любая сука лакает!
— А ты сам-то лучше?
— Поговори ещё! — Валентин схватил бутылку водки, услужливо принесённую подоспевшим как нельзя кстати официантом, наполнил фужер до верху, выпил в один миг, утёрся рукавом, к закуске не притронулся.
— Не видал тебя таким, — маячил за его плечом Леонид. — Нажраться изволили, уважаемый. Зарекусь теперь с тобой пить. Нельзя, оказывается, тебе ни одной рюмки.
— Можно, — буркнул Валентин, — только без грязных шлюх.
— Ты что же, однолюб?
— Не твоего ума дело.
— Вот, оказывается, в чём закавыка! — криво усмехнулся Леонид. — Небось и зазноба у тебя нетронутая имеется?.. Единственная… Ждёт не дождётся…
— Хватит, тебе говорю! Не начинай. Все равно не поймешь.
— Да уж куда нам, ущербным!
— Заткнись!
— Не из-за неё ли на рыбнице ты пацанам морды крушил? Циклопа чуть на тот свет не отправил? А я гляжу, что это ты на повариху глаза пялишь!
— Замолчи, я сказал!
— Так знай, что твоя краля, на которую ты молишься, такая же дешёвка, как и эти шлюхи! Только эти не строят из себя недотрог!
— Что ты сказал, гадёныш? — Валентин бросился к Леониду, схватил за грудки. — Повтори!
— И повторю! Её Рудольф уже обрюхатил! Спит с ним давно! А тебя, дурака, сюда загнал! С глаз долой! Чтобы не видел ничего и не догадывался!..
Лучше бы Леонид помолчал. Не договорив, он обрушился вниз от жестокого удара, зацепив стол, с которого всё содержимое вдребезги разлетелось по паркету.
— Мужики! — подлетел к Валентину официант. — Что же вы творите? За вами убирать до утра.
— Успокойся, — сунул ему пачку зелёных ассигнаций Валентин, потирая кулак, — оттарань мальца в номер, а мне бутылку принеси и закусь.
Ссутулившись, он зашагал из зала.
— С Волги заезжие? — подлетел к официанту такой же шустрый партнёр.
— Угу, — пряча деньги, уважительно кивнул тот. — Оттеля.
Если все здания города собрать в кучу и, подобно Шагалу, взлететь вместе с любимой в небо, взирая сверху на бестолковую суету внизу[12], это строение по величине, конфигурации и мрачности затмит всё остальное.
До революции здесь обосновалась жандармерия, и улица получила название «Полицейская»; потом, в первые годы новой власти, лихие пожарные заселились в здание с двадцатью четырьмя лошадиными упряжками, гвалтом, гиком и звоном, будоража обывателей днём и ночью. Спокойствие воцарилось позже, и улица стала называться заковыристым именем какого-то французского бунтовщика, порубившего головы многим европейским монархам и этим прославившимся на века. Теперь здесь воцарились долгожданная тишина и советские милиционеры со своим начальством.
