— Недолюбливаете вы милицию, Николай Трофимович, — как-то по-свойски, миролюбиво советник прикоснулся к рукаву мундира заместителя и хихикнул.
— С чего это ты, Яков? — взъерошился Тешиев, он таких шуток не принимал.
— Всё время их критикуете… и на совещаниях, и в беседах… методы их работы. В пустяках тяжкие грехи зрите.
— А ты внимательный! — уловив, откуда ветром подуло, горько усмехнулся заместитель. — Прямо как генерал Максинов заговорил! Тот с давних пор подозревает меня в излишней демократичности к преступному миру. Вроде я завышенные требования предъявляю к его сыщикам и следователям, отправляя назад дела на доследование. Лишь только поручили мне контролировать надзор за тюрьмами, заподозрил в милосердии арестантам, когда их из-под стражи освобождаю. Но почему-то всегда забывает, что они незаконно без продления срока сидят там месяцами.
— Ну, не совсем так… — попробовал сгладить ситуацию Готляр.
— Тебе лучше всех известно, — Тешиев жёстко упёрся в бегающие глазки советника юстиции, — если я сажусь в процесс по тяжкому убийству и вина доказана, редко ухожу без смертного приговора. И не потому, что у подсудимого глаза не голубые!
— Николай Трофимович, вы меня неправильно поняли!
— Но дело делу рознь, — не останавливался возмущённый Тешиев. — Тот — махровый убийца, а здесь зарвавшийся жулик! О какой вышке может идти речь?
— А Соколов? — вылетело само собой у советника. — Не смиловались над торгашом в столице! Смертную казнь отмерили.
— Я с делом его не знаком, — опустил глаза Тешиев. — О Соколове знаю не больше тебя. Как все, в «Известиях» прочитал. Но знаешь, Яков, будь я на месте обвинителя, что бы мне ни говорили, я бы ему вышку не попросил.
— Вы всё штампами мыслите, Николай Трофимович, — понизил голос Готляр, — душу-то прячете…
— А при чём здесь душа? — Тешиева пробило до смеха. — Закон есть закон.
— Значит, не будете просить вышку этой сволочи?
— Не запрягай, Яша, — серьёзным стало лицо Тешиева. — Скажи-ка мне, не запускали у нас в области руки в карман государства за миллионами?.. Вспомни хорошенько толстопузых директоров, заведующих и других чиновников. Но они в колониях сейчас, так сказать, трудом искупают вину. А этот? Чем этот рыбак вдруг всех заинтересовал? Кому не угодил? Почему ему только смерти желают?
— Ну, это я так, — смутился советник юстиции, — у меня лично никакого интереса к нему нет. Жаль, что милиция столько сил и времени на него угробила, а получился пшик.
— Это их долг, — устав убеждать, вздохнул заместитель и, взбадривая себя, хлопнул в ладоши от осенившей его мысли. — А давай-ка чайку? Процесс-то в десять начнётся. Успеем по стаканчику, и я побегу. Мне Лена прекрасный калмыцкий делает. Будешь?
— Не откажусь, — пересел поближе к столу советник. — Только это не калмыцкий чай, Николай Трофимович, он зелёным называется.
— Э-э-э… Зелёный не тот. Этот, словно спрессованный, твёрдый, как доска! Редкость, одним словом. Без блата не достать. Кстати, давление снижает, а перед судебным процессом это особенно полезно.
Тешиев потянулся к внутреннему аппарату, но руку остановил затрезвонивший на столе городской телефон.
— Николай Трофимович, — прозвучал незнакомый тихий голос, — вам сегодня в процесс садиться нельзя.
— Как это нельзя? — опешил заместитель и по привычке пошутил: — Кто запретил?
— Мой вам совет, скажитесь больным.
— Простите, но я, как назло совершенно здоров.
— Заболейте.
— Что случилось, в конце концов? Что за игры!
— Вам заявят отвод.
— Что? Отвод?.. Мне?.. С какой стати?.. Кстати, кто это звонит?
— Я вас предупредил…
И телефон запиликал короткими давящими сердце тревожными сигналами.
— Вот те раз! — откинулся на спинку жёсткого кресла Тешиев.
Многое бывало в его беспокойной жизни, но в такие ситуации попадать не приходилось.
— Лена! — всё-таки набрал он по аппаратной связи секретаршу в приёмной прокурора области, — Николай Петрович никуда не отлучился?
— На месте. Но к нему очередь наших сотрудников.
— Не впускай никого. Я сейчас срочно забегу.
И Тешиев стремительно покинул кабинет, позабыв про советника, прихватив с собой папку с подготовленными копиями документов и выписками из уголовного дела Астахина. В помещении областного суда через несколько минут его ждали на судебное заседание.
Неважно, надо сказать, чувствуешь себя, когда над головой небо чёрное, вот-вот засверкают молнии, грянет гром и мерзкий ливень, ледяной и липкий, обрушится на тебя. А ты весь в чистом, оделся специально, словно на праздник, всё лучшее при тебе: и костюм, и мысли, и чувства. Ты только принял ванну, освободил тело и душу от всего лишнего, даже особым способом выбрился, чтобы на щеках ни щетиночки, а за ушами да на висках побрызгал любимым одеколоном. И вот весь ты готов к главному. Может быть, к самому главному в твоей жизни… Не знал, не думал, не гадал, а вдруг свалилось! И оказывается, это и есть тот самый день. Кто-то его назвал судным.
