В конце XIX века уже наследники того самого Депре-основателя стали перестраивать старый, изрядно обветшавший дом. Проект заказали модному тогда архитектору Роману Клейну, который выстроил на месте старого дома новый в стиле эклектики, с некоторыми элементами французского стиля. Верхние этажи сдавались внаем под квартиры: на втором и третьем — квартиры подороже, четвертый — для постояльцев победнее. На первом этаже разместился новый роскошный магазин товарищества, получивший название «Магазин иностранных вин и гаванских сигар, поставщика высочайшего двора К. Ф. Депре», а на нижнем, подвальном, уровне находились винные склады. В 1902 году строительство было закончено, бизнес расцветал, доходы росли, а до революции оставалось полтора десятка лет…
Между прочим, в отличие от самого бизнеса, склады на Петровском сохранились до наших дней. Естественно, не в первозданном виде. Кто знает, может, когда-нибудь там опять появятся ящики с качественным вином…
Недавно мне попалась на глаза книга русского писателя Сергея Николаевича Дурылина «В родном углу. Как жила и чем дышала старая Москва». Прочитал ее взахлеб, удивляясь, как до сих пор я не слышал этой фамилии. Стал копаться и обнаружил много чего интересного в его биографии: из купцов-старообрядцев, за заслуги был приглашен на коронацию Николая II, учитель самого Бориса Пастернака (к слову, именно ему в декабре 1951 года Пастернак отправил рукопись первой своей книги «Доктор Живаго». Сергей Николаевич прочитал роман и написал слова поддержки своему ученику), издатель и автор множества журналов, был секретарем Московского религиозно-философского общества памяти Владимира Соловьева, затем — Бутырская и Владимирская тюрьмы и последующая ссылка в Челябинск, под конец жизни станет доктором филологических наук и профессором ГИТИСа… В общем, как и положено приличным людям, сплошные взлеты и еще больше падений.
Множество «вкусных» бытовых подробностей — вот что меня привлекло в этой книге — запахи и краски прежней России, ощущение, как будто перебираешь старые семейные фотографии… И в итоге родилась эта глава.
Начнем, как говорится, с хлеба. «“Хлеб насущный” был необыкновенно дешев в старой Москве, — пишет Дурылин, — так дешев, что поневоле и неверующему человеку верилось, не могло не вериться, что прошение молитвы: “хлеб наш насущный даждь нам днесь” — доходило до того, кто научил простых рыбаков этой молитве».
Цена фунта ржаного хлеба, которую он называет, способна буквально свалить с ног неподготовленного читателя — 1 копейка. Что это значит? Примерно полкило, значит, по-нашему, два солидных батона — за копейку?! Если не верите — можно полистать «Ведомости Московского полицеймейстера» за 1880–1890-е годы, где из номера в номер печатались цены на хлеб. В России того времени не было человека, даже самого забулдыжного алкаша или нищего, который не зарабатывал хотя бы двух копеек в день, то есть с голоду точно не умер бы никто.
Да и отказывать нуждающимся в хлебе, если честно, было не принято: ни один продавец не позволил бы себе такого, это из области дурных фантазий. Как правило, в любой уважающей себя булочной для подобных целей стояла корзинка с бракованным хлебом — не подгорелым, а с неудавшимися формами.
Вообще, к хлебу в XIX веке относились с уважением, и это не зависело от статуса покупателя: в зажиточных семьях, как и в тех, где едва сводили концы с концами, хлеб был чуть ли не главным атрибутом семейного стола. Анастасия Цветаева, сестра Марины Цветаевой, вспоминая о своем детстве, писала: «Мы бегали с кусками черного хлеба с солью (взяв их в кухне — мама не позволяла бегать с куском). Почему мама не позволяет? — это так вкусно!»
Раз уж я заговорил о воспоминаниях Анастасии Цветаевой, приведу еще один кусочек текста. Будучи девочками и находясь в Германии, сестры Цветаевы заболели свинкой, а к моменту их выздоровления из России пришла посылка с гостинцами, в которой были пастила, мармелад, клюква в сахарной пудре и большой круглый филипповский черный хлеб. «После голодания из-за тяжкой боли горла при глотании на смену пришел настоящий голод — выздоровление. Обед и ужин мы пожирали. Как ценился каждый кусочек хлеба! Он был как пирожное. Мы еле доживали до завтрака. Мечта о еде полнила день. Даже в постелях, друг напротив друга, мы наслаждались воспоминанием о крутых яйцах (утром нам приносили по одному — но всмятку), холодных дорожных тарусских котлетах, филипповских пирожках с капустой, нервийских золотых рыбках, вторично жаренных на костре, булочках с маслом и ветчиной…»
