Вот она, ностальгия, в чистом виде… Но возвращаемся к нашей теме. Был еще другой сорт ржаного хлеба — ржаной сладкий, стоивший всего на полкопейки дороже, а вот французская булка была уже не всем по карману, не каждый готов был выложить даже за «большой калач из белейшей муки, мягкий, поджаристый, хрусткий» целый пятак. Тем не менее, со слов Дурылина, самым распространенным сортом пшеничного хлеба в народе был ситный, стоивший от пяти до семи копеек за фунт, а тот, что более семи, был и вовсе с изюмом.
Вообще, ассортимент хлеба впечатлял, вот как пишет об этом Сергей Николаевич: «В пекарнях же выпекалось множество сортов хлеба. Из ржаной муки выпекали пеклеванный (из намелко смолотой и просеянной ржаной муки), бородинский, стародубский, рижский. Из пшеничной муки сорта были неисчислимы: “французские булки” простые, с поджаристым загибом, обсыпанные мукою; маленькие копеечные французские хлебцы, именовавшиеся попросту “жуликами”; витушки из перевитых жгутов крутого теста; саечки, обсыпанные маком или крупной солью; сайки простые, выпекавшиеся на соломе, с золотыми соломинками, приставшими к исподу; калачи крупные и калачи мелкие и т. д. и т. д.».
О пирогах и блинах и говорить нечего: один только перечень начинок мог занять страниц десять, не меньше. Продавались они не только на всех московских рынках, но также в трактирах и харчевнях. К примеру, пара горячих отменных пирожков в закусочной могла потянуть копеек на пять.
Чтобы уже точно сложился тандем «хлеб да соль», узнаем, сколько стоила соль. Лучшая, баскунчакская, стоила в Москве двадцать копеек за пуд, а в розницу за две копейки можно было получить и три фунта.
Сахар был одним из самых дорогих товаров в дореволюционной «продуктовой корзине»: за фунт пиленого следовало заплатить одиннадцать копеек, за колотый — тринадцать. За самое лучшее подсолнечное масло приходилось выкладывать 12–13 копеек за фунт. Сливочное масло, естественно, было подороже, 20–23 копейки фунт, а вот топленое масло могло потянуть примерно на 18.
Фунт отменной говядины стоил примерно так же, как и растительное масло, 12–13 копеек, лучшую свинину можно было приобрести по 15 копеек за фунт. Вкуснейшая нежная ветчина продавалась по 30–35 копеек фунт.
Сегодня основной частью жителей России форель и осетрина воспринимаются как недоступная роскошь. А в начале XX века рыба в России считалась совершенно обыденной едой. Вот что писал Дурылин с нескрываемой гордостью и превосходством: «Волга, Урал, Кама, Шексна, Дон, Обь, Белоозеро, Ладога, Онега и четыре моря — Белое, Балтийское, Черное и Каспийское — слали в Москву лучшую рыбу — живую, вяленую, сушеную, малосольную, соленую, копченую, — и нигде в мире рыбный стол не был так обилен, разнообразен и изыскан, как в Москве. Мне было смешно читать в дневнике Гете торжественные записи о том, что в такой-то день он отведал у своего герцога черной икры, а в такой-то кушал осетрину. Вот невидаль для старой Москвы! В трактире Егорова в Охотном ряду или у Тестова пышный дышащий расстегай с осетриной, с тарелкой ухи стоил 35 копеек!
Если белуга стоила 18 копеек фунт, а осетрина — 20, а более обычные сорта рыбы — судак, лещ — были нипочем. Сомовину — хоть и жирную — многие не ели, брезговали, доверяя деревенской молве, что сомы, случается, утаскивают и пожирают детей; в малом уважении была и зубастая щука, ее покупали неохотно. Селедка, при штучной продаже, самая лучшая, голландская или королевская, стоила 7 копеек, были и за 5, и за 3 копейки. Астраханская вобла стоила копейку штука».
Писатель Иван Шмелев в своей книге «Лето Господне» вспоминал, как его отец, владелец плотничьей артели в Москве, отдавал кухарке распоряжения накануне Масленицы: «У Титова, от Москворецкого, для стола — икры свежей, троечной, и ершей к ухе. Вязиги у Колганова взять, у него же и судаков с икрой, и наваги архангельской, семивершковой. В Зарядье — снетка белозерского, мытого. У Васьки Егорова из садка стерлядок… Скажешь Ваське Егорову, налимов мерных пару для навару дал чтобы, и плес сомовий. У Палтусова икры для кальи, с отонкой, пожирней, из отстоя… В Охотном у Трофимова — сигов пару, порозовей. Белорыбицу сам выберу, заеду. К ботвинье свежих огурцов. У Егорова в Охотном. Обязательно, леща! Очень преосвященный уважает. Для заливных и по расстегаям — Гараньку из Митриева трактира»…
Читаешь — и не верится, что все это было в нашей стране, некоторые выражения типа «икры для кальи, с отонкой, пожирней, из отстоя…» вызывают оторопь. Мы даже не знаем, о чем именно идет здесь речь. На всякий случай проведу некий ликбез, раз уж смог разобраться: калья — рыбный суп; отонок (отонка) — пленочка, тонкая оболочка; отстой — это точно не то, о чем вы подумали, это жидкость, полученная после размораживания икры.
