Я читаю ровные каллиграфические строчки и понимаю, что Нордиш прав. Надо же, какой почерк был у дамы, раньше этому специально учили, и зря перестали, потому что вот я, например, корябаю как курица лапой, часто и сама не пойму, что написала: привыкла все печатать, от руки уже не выходит, да и раньше не выходило, так что комп тут ни при чем. А в письме такие буквы четкие, каждую прочитать можно, одно удовольствие расшифровывать такие письма, не то что мою клинопись.
«Здравствуй, милая Лизонька! Очень надеюсь, что мое письмо найдет тебя, передаю с оказией, потому что на почту надежды нет. Мы здоровы, слава богу, мама все так же пребывает в состоянии расстроенного воображения, но в остальном же все у нас хорошо: Николай поступил на службу, он недурной инженер, ты же знаешь, и помог ему устроиться его давнишний друг, милейший Уваров, ты должна его помнить, он ухаживал за тобой когда-то. Кто бы мог подумать, что Александр Петрович окажется так ловок, что, представь себе, за год до начала всех наших ужасов продал имения, перевел капиталы в швейцарский банк и обосновался за границей не хуже, чем прежде дома. А нам же пришлось спешно бежать, оставив все, хотя Уваров накануне отъезда приходил к нам и убеждал последовать его примеру, но мы и помыслить не могли, что бедствия, которые постигли государство и нас, вообще когда-то станут возможны. Слава богу, что Николай по окончании гимназии настоял, чтобы закончить университет и получить специальность, а ведь покойный отец прочил его на военную службу.
Слухи до нас доходят самые разные, и я очень надеюсь, что они неправдивы, потому что если хоть часть из них правда, то тебе нужно выбираться к нам любыми путями. Лиза, я очень тебя прошу одуматься и решиться, пока еще не поздно. Мне снятся дурные сны, и мама тоже вспоминает о тебе, а об Михаиле никогда не вспоминает, словно умер он, и я иной раз думаю, что лучше бы он умер, чем примкнул к нашим гонителям, отобравшим у нас все.
Дорогая Лиза, Николай и дети кланяются тебе, и мама тоже, и особая просьба от мамы – сохранить ее девичье трюмо и немецкой работы секретер красного дерева, но это, конечно, она не в себе, самое главное, чтобы ты решилась приехать. Мы скучаем, и мама, надо сказать, очень плоха, и я буду весьма рада, если бы ты решилась и приехала. Мы с Николаем пришлем тебе денег, если нужно.
На этом заканчиваю, любящая тебя – твоя сестра Полина Радловская.
24 сентября 1922 года».
– Насколько я могу судить, семейство убежало от революции, то есть сестра с семьей и мать, а вторая сестра осталась зачем-то, а их брат встал на сторону революции. – Норд взъерошил волосы. – Я представить себе не могу, что могло заставить эту бедолагу остаться в разоренной воюющей стране, но это было что-то чертовски важное.
– Да, глупо.
Трюмо и секретер. Значит, я была права: они принадлежали одному человеку, и это была мать девушек, которые переписывались. Вряд ли они знали, что скрывает секретер, по крайней мере, Полина Радловская не знала, судя по ее письму.
– Давай второе почитаем. – Норд осторожно разворачивает пожелтевший листок. – Я так понимаю, она кому-то их передавала, и этот человек привозил их сюда и уже здесь отсылал второй сестре или передавал, а конверты эта Лиза не сохранила, может быть потому, что они были подписаны чужой рукой.
