Но смю ли я врить моему зрнію и моему слуху, смю ли я врить моему уму и моему чутью, смю ли я врить моему легковрному сердцу, которое однажды уже обманулось подобными признаками? Не долженъ ли я скоре не доврять моимъ заключеніямъ, такъ какъ они доказали мн уже однажды, какъ они бываютъ неврны? Что я могу, въ сущности, подумать, какъ не то, что я зналъ уже полгода тому назадъ, – спрашиваю я васъ, что могу я подумать, какъ не то, что вы меня любите и цните, какъ друга?
И тмъ не мене, я хочу знать больше, и очень хотлъ бы знать, что чувствуетъ по отношенію ко мн ваше сердце, Вильгельмина? Позвольте мн заглянуть въ вашу душу! Раскройте ее передо мною съ довріемъ и чистосердечіемъ! Такъ много доврія, такъ много безграничнаго доврія съ моей стороны заслуживаетъ же нкотораго отвта и съ вашей стороны! Я не говорю, что вы должны любить меня, потому что я люблю васъ; но доврять мн вы должны, потому что я доврился вамъ безгранично. Вильгельмина! Напишите мн отъ всей души, отъ всего сердца! Введите меня въ святилище вашего сердца, котораго я въ точности еще не знаю.
Если увренность, созданная мною на основаніи искренности вашего обхожденія со мною, черезчуръ отважна и поспшна, то не бойтесь сказать мн это. Я удовольствуюсь тми надеждами, которыхъ вы у меня не отнимите. Скажите, любите ли вы меня, – ибо къ чему вамъ стсняться? Разв я нечестный человкъ, Вильгельмина?
Собственно, – я хочу вамъ чистосердечно признаться, Вильгельмина, – что бы вы о моемъ тщеславіи ни подумали, – собственно, я почти увренъ, что вы меня любите. Богъ вдаетъ, однако, какой странный рядъ мыслей внушаетъ мн желаніе, чтобы вы мн это открыли. Я думаю, что буду въ восторг, и что вы доставите мн минуты самой чистой, самой полной радости, если ваша рука ршится написать мн эти три слова: я люблю васъ.
Да, Вильгельмина, скажите мн эти три восхитительныхъ слова: я буду жить ими всю остальную жизнь. Скажите мн ихъ разъ, и разршите намъ вскор дойти до того, чтобы не нуждаться больше въ ихъ повтореніи. Ибо не въ словахъ, а въ поступкахъ выражается истинная врность, истинная любовь. Дозвольте намъ съ вами сердечно сблизиться, чтобы мы могли узнать вполн другъ друга. У меня нтъ ничего, Вильгельмина, въ душ моей нтъ ни одной мысли, въ груди ни одного чувства, которое я боялся бы сообщить вамъ. А что могли бы вы скрывать отъ меня? И что могло бы васъ подвинуть къ нарушенію перваго условія любви – доврія? Итакъ, будьте чистосердечны, Вильгельмина, будьте всегда чистосердечны. Во всемъ, что мы чувствуемъ, думаемъ и желаемъ, – ничего неблагороднаго быть не можетъ, и потому будемъ добровольно всмъ этимъ другъ съ другомъ длиться. Довріе и уваженіе – нераздльныя основы любви, и безъ нихъ она не можетъ существовать; безъ уваженія любовь не иметъ цны, а безъ доврія не иметъ радости.
Да, Вильгельмина, уваженіе является неизбжнымъ условіемъ любви. Поэтому неустанно будемъ стремиться не только поддерживать, но и усиливать то уваженіе, которое мы питаемъ другъ къ другу. Ибо эта цль, придающая любви ея высшую цнность, является первою: черезъ любовь мы должны длаться все лучше и благородне, и если мы этой цли не достигаемъ, Вильгельмина, то мы другъ друга не поняли. Будемъ же неустанно, съ кроткою человчностью и строгостью, слдить за обоюднымъ нашимъ поведеніемъ. Отъ васъ, по крайней мр, я требую, чтобы вы откровенно говорили мн все, что во мн вамъ могло бы не понравиться. Смю надяться, что выполню вс ваши требованія, ибо не боюсь, что они будутъ чрезмрны. Продолжайте, по крайней мр, вести себя такъ, чтобы я мое высшее счастье полагалъ въ вашей любви и вашемъ уваженіи; тогда вс хорошія впечатлнія, о которыхъ вы, быть можетъ, ничего не подозрваете, но за которыя тмъ не мене я вамъ искренно и сердечно благодаренъ, – удвоятся и утроятся.
Поэтому я хочу работать и надъ вашимъ образованіемъ, Вильгельмина, хочу еще боле возвысить и облагородить достоинство двушки, которую люблю!
Еще важный вопросъ, Вильгельмина. Вы уже знаете, что я ршилъ готовиться къ дятельности, но не знаю еще къ какой. Я пользуюсь каждымъ свободнымъ часомъ, чтобы размышлять по этому поводу. Стараюсь стремленія сердца уравновсить требованіями моего разума; но чаши всовъ колеблются подъ неравными тяжестями. Слдуетъ ли мн изучать право, – ахъ, Вильгельмина, я хотлъ недавно поднять въ естественномъ прав вопросъ о томъ, могутъ ли имть значеніе договоры между любящими, вслдствіе того, что они были заключены подъ вліяніемъ страсти. Что могу я получить отъ науки, которая ломаетъ себ голову надъ тмъ, существуетъ ли въ мір собственность, и которая научитъ меня только сомнваться въ томъ, смогу ли я когда-либо съ правомъ назвать ее своею?
