Какое-то тайное очарованіе исходитъ даже отъ вашей непоколебимости. Вы отвергаете мои мольбы; вы приказываете мн молчать; вы лишаете меня надежды, Вы повторяете увренія, которыя причиняютъ мн страданія; вы разрушаете иллюзію раньше ея возникновенія; вы молчите, когда одно слово могло бы меня сдлать счастливымъ. Но вс эти жестокости перемшаны у васъ съ такой граціей! Одно движеніе, одно двусмысленное слово, одна привтливая улыбка, одно согласіе, подавленный вздохъ, чуть-чуть меланхоліи, слдующей за веселостью, – вс эти маленькіе пустячки вознаграждаютъ за вашу сдержанность. Таково воздйствіе этихъ пустяковъ на мою душу. Судите же, о, моя Джульетта, могу ли я жить, чувствуя наполовину?
Вчера вечеромъ мн казалось, что на вашемъ лбу засіялъ лучъ, и въ вашемъ взгляд мн почудилось сладостное, многозначительное волненіе. Я затрепеталъ… но такъ какъ я не смлъ поврить моему чрезмрному блаженству, то я отказался отъ сладкой мечты. Не повредила ли мн моя робость? Не было ли это волненіе предвстникомъ того чистаго, пламеннаго, небеснаго чувства, которое вы такъ умете внушать и которое, наконецъ, должны же и сами испытать? О, Джульетта, если бы это было такъ, я прошу у васъ въ даръ лишь одну ленту, – символъ господства и рабства, и пару локоновъ – символъ любовныхъ узъ. Пусть эти локоны и эта лента будутъ вашимъ единственнымъ отвтомъ Ромео. О, тогда онъ сможетъ упасть къ вашимъ ногамъ, услыхать, какъ его назовутъ другомъ, пролить нжную слезу надъ вашимъ пніемъ, и въ этотъ моментъ высочайшаго блаженства поклясться вамъ въ чистот и восторженности своей боготворящей любви!
О, Джульетта… ленту…[18] пару локоновъ… одну слезу…
Людовикъ БЕТХОВЕНЪ (1770—1827) писалъ эти письма въ 1801 г. шестнадцатилтней двушк – красавиц, графин Джульетт Гуакарди; знаменитый композиторъ посвятилъ ей извстную сонату въ Cismoll. Когда Бетховенъ давалъ ей уроки, графиня была уже помолвлена за ея будущаго мужа, графа Галенберга, – посредственнаго музыканта.
«Ангелъ мой, жизнь моя, мое второе я – пишу сегодня только нсколько словъ и то карандашемъ (твоимъ) – долженъ съ завтрашняго дня искать себ квартиру; какъ это неудобно именно теперь. – Зачмъ эта глубокая печаль передъ неизбжнымъ? Разв любовь можетъ существовать безъ жертвъ, безъ самоотверженія; разв ты можешь сдлать такъ, чтобы я всецло принадлежалъ теб, ты мн, Боже мой! Въ окружающей прекрасной природ ищи подкрпленія и силы покориться неизбжному. Любовь требуетъ всего и иметъ на то право; я чувствую въ этомъ отношеніи то же, что и ты; только ты слишкомъ легко забываешь о томъ, что я долженъ жить для двоихъ, – для тебя и для себя; если бы мы совсмъ соединились, мы бы не страдали, ни тотъ, ни другой. – Путешествіе мое было ужасно: я прибылъ сюда вчера только въ четыре часа утра; такъ какъ было слишкомъ мало лошадей, почта слдовала по другой дорог, но что за ужасная дорога! На послдней станціи мн совтовали не хать ночью, разсказывали объ опасностяхъ, которымъ можно подвергнуться въ такомъ-то лсу, но это меня только подзадорило; я былъ, однако, неправъ: экипажъ могъ сломаться на этой ужасной проселочной дорог; если бы попались не такіе ямщики, пришлось бы остаться среди дороги. – Эстергази отправился другой обыкновенной дорогой на восьми лошадяхъ и подвергся тмъ же самымъ непріятностямъ, что я, имвшій только 4-хъ лошадей; впрочемъ, какъ всегда, преодолвъ препятствіе, я почувствовалъ удовлетвореніе. Но бросимъ это, перейдемъ къ другому. Мы, вроятно, вскор увидимся; и сегодня я не могу сообщить теб заключеній, сдланныхъ мною относительно моей жизни; если бы сердца наши бились вмст, я бы, вроятно, ихъ не длалъ. Душа переполнена всмъ, что хочется сказать теб. Ахъ, бываютъ минуты, когда мн кажется, что языкъ нашъ безсиленъ. Развеселись, будь попрежнему моимъ неизмннымъ, единственнымъ сокровищемъ, какъ и я твоимъ, объ остальномъ, что должно съ нами быть и будетъ, позаботятся боги.
