Что это было за письмо, дорогая!.. Если бы ты могла видть, какъ я проливалъ слезы искреннйшей радости при этомъ новомъ доказательств твоей невыразимо-сладкой, счастливящей любви, какъ искренне чувствовалъ я въ ту минуту, что я въ теб имю, и какъ моя жизнь течетъ весело, покойно. О, дорогая двушка! Твоя любовь и въ разлук – счастье. Эта тоска по теб – счастье для твоего возлюбленнаго, ибо каждое мгновенье говоритъ мн, что и ты также тоскуешь обо мн, что для тебя эти годы такъ же безконечно-долги, какъ и для меня. А еще одиннадцать недль до Пасхи, дорогая! Разумется, это смшно, – еще одиннадцать недль – или будемъ такъ утшать другъ друга – а потомъ, о, Луиза, Луиза, потомъ… Я не могу назвать блаженства, которое ожидаетъ меня въ твоихъ объятіяхъ – буквы – лишь буквы, и лучше я дамъ теб почувствовать, какъ это ожиданіе поднимаетъ мою душу. Ты вдь еще помнишь милыя слова нашего послдняго свиданія? Глубоко ли они запали теб въ душу? О, Луиза! Они – моя вчная мысль въ одиночеств, мое единственное занятіе въ счастливыя минуты, посвященныя теб.
А твой сонъ? Чудная, дорогая двушка, отчего я такъ счастливъ? Но насколько я былъ бы блаженне, если бы могъ излить въ твоихъ объятіяхъ мое полное счастья сердце! Я такъ счастливъ, когда вспоминаю, какъ часто я терпливо, съ душою, полною тоски, – ждалъ на томъ мстечк, пока не увижу дорогую у окна, и какъ восхищала меня мысль, что ты ни на кого не смотришь во всемъ огромномъ мір, кром твоего Гельдерлина, что я одинъ живу въ твоей груди! Луиза! Луиза! Когда я увидлъ тебя, выходящею изъ твоего дома навстрчу крестному ходу – все это во мн еще такъ живо: чудная, величественная процессія, милые глаза, глядящіе на меня снизу, и ожиданіе счастливой минуты, такъ ясно написанное на твоемъ лиц, – земля и небо исчезли передъ нами въ тиши сумерекъ. А добрая Генрика, въ самомъ дл, у тебя? Да воздастся ей въ ея новой жизни тысячекратно за ту дружбу, которую она намъ выказывала. Съ ея радостною и ласковою душой она, наврное, будетъ счастлива и осчастливитъ своего супруга.
Помнишь счастливые дни въ Леонберг – помнишь восхитительные часы? Часы самой пламенной, самой сладкой любви! О, Луиза, разв невозможно пожить у добрыхъ людей гд-нибудь вблизи тебя? Разв я не заслужилъ еще этого? Достигнуть такого счастья – и снова вчные планы… но вдь это и ты переживаешь, дорогая душа! Дни, проведенные въ Леонберг, были черезчуръ хороши, чтобы не вспоминать о нихъ постоянно. Ахъ, отъздъ!
Сладкая боль залила мн душу и сопровождала меня всю дорогу. Лишь когда я увидлъ горы вблизи Нюртингена, а Леонбергскій лсъ мало-по-малу исчезъ за мною – лишь тогда полились изъ глазъ моихъ слезы горчайшей боли – и я долго стоялъ на мст. Остальная часть моего пути снова показалась мн такою же горькою, какъ прежде. – Тысяча поклоновъ твоимъ сестрицамъ, а также и фрейлейнъ Кейфелинъ; пожелай отъ меня къ новому году проворства ея кисти.
Спи покойно, дорогая! Люби меня, какъ любила до сихъ поръ.
Генрихъ КЛЕЙСТЪ (1777—1811), выдающійся поэтъ-романтикъ, любилъ свою подругу дтства, Вильгельмину фонъ Ценге. Но подъ вліяніемъ матеріальныхъ неудачъ и запросовъ честолюбія, Клейстъ ршилъ отказаться отъ мысли о брак съ нжно любившей его двушкой. Поздне, въ 1810 г. Клейстъ подружился съ болзненной, романтически настроенной Адольфиной Фогель; оба ршили покончить съ собой – воплотить мечту Клейста, съ которой онъ не разъ уже обращался къ любимой имъ сестр Маріи и которой онъ съ восторгомъ пишетъ передъ смертью: «Я нашелъ подругу съ душою, парящей подобно молодому орлу, согласную умереть со мной». Въ 1811 г. Клейстъ застрлился, предварительно застрливъ свою подругу.
…Ясною увренность, что я любимъ вами… Разв каждая строчка не дышитъ радостнымъ сознаніемъ раздленной и счастливой любви? И все же кто мн это сказалъ? Гд это написано?
Что долженъ я заключить изъ той радости, которая оживляетъ васъ со вчерашняго дня, изъ тхъ слезъ счастья, которыя вы проливали во время объясненія съ вашимъ отцомъ, изъ той доброты, съ которою вы смотрли на меня въ послдніе дни, изъ того сердечнаго доврія, съ которымъ вы со мною говорили въ иные изъ истекшихъ вечеровъ, и особенно вчера за фортепіано; что долженъ я заключить изъ той смлости, съ которою вы приближаетесь теперь ко мн, даже въ присутствіи постороннихъ, межъ тмъ, какъ раньше вы робко держались вдали отъ меня, – спрашиваю я, что долженъ я заключить на основаніи этихъ почти несомннныхъ черточекъ, Вильгельмина, какъ не то, что я – любимъ?
