Чувствуя его растерянность и нервозность (а Фернандо действительно нервничал, опасаясь, что в любую минуту может прийти Алехандра), Тереса не стала долго задерживаться, тем более что и сама не могла объяснить причины этого визита. Ее просто тянуло к этому черноволосому и чернобородому юноше с такими искренними и простодушными глазами.
Казалось, что после всех жизненных бурь, они, наконец-то, достигли блаженной и тихой заводи. Этот островок, и эта хижина, и этот пляж могли быть только раем, потому что именно в раю нечего больше желать. А чего еще можно желать под ярко-голубым небом, на берегу теплого моря, в объятиях любимого человека? Если бы Себастьяну или Марии Алехандре задали этот вопрос, то, пожалуй, оба ответили бы одинаково — чтобы не посещали тревожные сновидения, эти зловещие посланники прошлого. Однако днем, когда они нежились на пляже или подальше от берега, в тени роскошных пальм, ничто не могло омрачить их безмятежного настроения.
— Ой, смотри, пчела, — воскликнула Мария Алехандра, когда они лежали рядом, смотря друг на друга сквозь неплотно прикрытые веки. — И она сидит у тебя на спине.
— Только не пробуй ее прихлопнуть, — лениво отозвался Себастьян, — а то она оставит во мне свое жало. Ты еще сама будешь не раз жалить меня, дорогая…
— Нахал! — улыбаясь, воскликнула Мария Алехандра и тут же с визгом вскочила на ноги. — Ой, она летит ко мне, ой, ой, Себастьян, я боюсь!
— Ничего страшного, ведь у нас же с тобой медовый месяц!
Мария Алехандра, схватив рубашку Себастьяна, стала кружиться на месте, отмахиваясь ею во все стороны, а когда опасность миновала, то, развеселившись от своей победы над пчелой, весело шлепнула своего мужа:
— Вставай, лентяй, я хочу пить!
— У нас есть кокосовое молоко…
— Я хочу ловить рыбу!
— Возьми мою рубашку, которую ты держишь в руках, опусти в воду и, подождав, пока какая-нибудь сардинка не соблазнится запахом моего одеколона, вытаскивай ее вместе с рубашкой.
— А если я опущу в воду свой купальник? Вдруг попадется что-нибудь покрупнее?
— Да уж, тогда приплывет настоящий кит!
В блаженстве забываешь о времени, в несчастье о нем вспоминаешь…
Пока Мария Алехандра и Себастьян блаженствовали на островке Сан-Андресе, в гостинице «Акуарио» разыгрывались бурные страсти, косвенной причиной которых и явились, сами того не подозревая, молодожены. Ради Себастьяна приехала сюда Дельфина, вслед за Дельфиной здесь появились Самуэль и Монкада, а в погоне за Самуэлем в той же гостинице оказалась и Перла.
После первого объяснения с Самуэлем, который одним своим появлением здесь вмиг отравил ей все очарование этого места, — места, где ее должен был ждать Себастьян, Дельфина направилась в бар, где изрядно выпила. К моменту ее случайного столкновения с Перлой она уже была изрядно пьяна, но горела желанием выпить еще.
Когда Эстевес, разочарованный такой встречей с женой, приложился к бутылке, чтобы немного поднять себе настроение, а затем отправился гулять по набережной, неподалеку от мола его ожидала странная картина. Невероятно пьяная Дельфина, пошатываясь и с трудом удерживаясь на ногах, выделывала немыслимые па под рэггей, который играли три музыканта, стоявшие в нескольких метрах от нее. Эстевес незаметно подкрался к жене и, во время одного из ее поворотов, ловко схватил ее за талию.
— Развлекаетесь, сеньора?
— Привет… это ты… да, это вы, сенатор Эстевес, — не сразу его узнав, с трудом сказала Дельфина.
— Ошибаетесь, сеньора, я вовсе не сенатор, а подвыпивший искатель жемчуга, сегодня вечером решивший поискать приключений. А кто вы?
— А я бедная рабыня, которую продали на невольничьем рынке, причем меня купил один негодяй, соблазнив разными несбыточными обещаниями… Но сегодня я сбежала от него и никогда больше к нему не вернусь.
— Ну и бедняга же твой хозяин. Я б отдал полжизни за то, чтобы другую ее половину наслаждаться такой рабыней, как ты.
— Но с какой стати ты бы за меня так дорого платил?
— А потому что ты необыкновенное воплощение святости и пытаешься изобразить из себя развратницу, а настоящему мужчине всегда интересно держать в своих объятиях не шлюху, а святую.
Дельфину явно утомил этот разговор и стали раздражать плотные объятия Эстевеса. Она попыталась вырваться, но он не хотел ее отпускать.
— Да пусти же меня, скотина! — после недолгой, но ожесточенной борьбы выкрикнула она, оттолкнула Эстевеса и, пошатываясь, побежала по набережной. Он, усмехаясь, посмотрел ей вслед, затем повернулся и, заметив удивленные лица музыкантов, сделал небрежный жест:
— Любовные страсти, сеньоры, любовные страсти…
Затем он пошел вслед за ней, в гостиницу, но решил не заходить в свой номер, а пойти помириться с Перлой. Она тотчас открыла дверь на его стук и, казалось, даже не удивилась, увидев его на пороге.
— Ты кого-нибудь ждешь или мне можно войти?
— Конечно, входи. Мне так хотелось, чтобы кто-нибудь пришел. Подчиняясь твоему приказу, я целый день провела в номере, скучала, грустила и мечтала.
