– Холодно у нас, топлива нет. Оттого и вместе, – сказал Вагнер.
В руках у Рудольфа был маленький чемодан. Усевшись на стул, он поставил чемодан между ног.
– Как же быть? Я в таком холоде спать не намерен… прошу не обижаться. Мне не понятно, как ты живешь в подобной обстановке. Неужели нельзя найти топливо?
Альфред Августович пожал плечами.
– Достать топливо теперь нелегко, – заметил Абих.
– Ерунда! – процедил сквозь зубы Рудольф и, взяв в руку чемодан, поднялся. – Проводи меня, дядюшка. Я приду завтра, когда в доме будет уже тепло. – И, не простившись ни с кем, вышел.
– Я доволен, что все окончилось благополучно, – сказал Долингер, выслушав доклад Ожогина и Грязнова. – Сейчас свяжусь с господином Юргенсом. Прошу минуту подождать.
Он оставил друзей и вышел в другую комнату.
– Я так и предполагал. Господин Юргенс требует вас сейчас же к себе, – возвратившись, сказал он.
Никита Родионович посмотрел на часы: стрелка подходила к десяти.
– Вас смущает время?
– Нет. Я подсчитываю, сколько еще часов нам придется ходить с голодным желудком, – грубовато ответил Ожогин.
Долингер удивленно посмотрел на него.
– Не понимаю. Поясните.
– Пояснять особенно нечего. В течение двух суток у нас, кроме кипятку, ничего во рту не было.
– Что же вы молчали? Я вам сейчас могу дать денег, – и Долингер сунул руку в боковой карман пиджака.
– Это мало поможет делу. На марки теперь трудно что-нибудь приобрести, тем более продукты питания.
– Тогда надо воспользоваться визитом к господину Юргенсу и доложить ему обо всем.
Друзья распрощались с Долингером и направились к Юргенсу. Дул холодный, порывистый ветер; он трепал полы пальто, забирался в каждую щель, пытался сорвать кепки.
Юргенс встретил Ожогина и Грязнова с необычной для него приветливостью. Усадил их на диван, а сам расположился рядом.
– Признаться, я подумал, что вы погибли во время налета авиации… Ну, рассказывайте, путешественники, как дела?
– Плохо! – коротко и угрюмо бросил Ожогин.
Юргенс сдвинул брови и внимательно посмотрел на Никиту Родионовича.
– Что плохо? – спросил он сухо. Тон Ожогина ему, видимо, не понравился.
Никита Родионович рассказал подробно, в какое положение они попали. Юргенс терпеливо слушал.
– Радиоцентр перестал существовать, и я, к сожалению, не мог узнать подробности… А с вами получилось действительно неважно. Я это немедленно исправлю.
Юргенс встал с дивана, уселся за стол и, вырвав листок из блокнота, что-то написал. Когда в дверях показался служитель, он передал ему листок.
– И, наконец, последнее, – нарушил молчание Ожогин. – Долго ли нам придется здесь жить? Не пора ли внести ясность?
Юргенс задумчиво прошелся по комнате.
– Торопиться не следует. Все надо делать обдуманно и не спеша. Я приму меры к тому, чтобы вы ни в чем не нуждались. В Россию вы возвратитесь, скорее всего, после окончания военных действий на фронтах. Когда это произойдет, точно никто, конечно, не сможет сказать.
Было ясно, что вопрос о возвращении откладывается на неопределенное время.
Затем Юргенс спокойно, как о чем-то обычном, сказал:
– Могу сообщить новость: и мой, и ваш шеф – Марквардт, арестован и скоро предстанет перед военно-полевым судом.
– За что?
– Затрудняюсь ответить, но его песенка спета.
Пожелав доброй ночи друзьям, Юргенс проводил их до двери.
В доме Вагнера топились все три печи. Вслед за углем, присланным племянником, на другой день после беседы с Юргенсом прибыла машина с дровами.
Рудольф заехал утром, попросил приготовить ему к вечеру ванну и снова исчез. Ни на минуту он не расставался со своим маленьким чемоданом.
– Видно, там у него лежит что-то важное, – высказал предположение Алим.
– Вполне возможно, – согласился Никита Родионович. – Не мешало бы нам узнать.
– Сложного тут ничего нет, – улыбнулся старик Вагнер. – Лишь бы только он остался ночевать здесь…
Днем выкупались в ванне все обитатели дома, включая Гуго. Вагнер выглядел жизнерадостным, веселым, на его худом лице появился румянец. Надев мягкий мохнатый халат, который давно уже не вынимался из шкафа, и отороченные заячьим мехом теплые домашние туфли, он бродил по всем комнатам с тряпкой в руках, стирая пыль с пианино, картин, мебели, подоконников.
– Вы сегодня совсем молодой, я вас не узнаю, – сказал ему Алим.
Вагнер, прекратив на мгновение работу, весело ответил:
– Оноре де Бальзак сказал: «Нужно оставаться молодым, чтобы понимать молодость». И я стараюсь быть таким.
– Я вот о чем думаю, – произнес Андрей, сидевший в глубоком кресле и, видимо, о чем-то мечтавший. – Неужели мы через некоторое время расстанемся и никогда не увидимся?
– Почему же, мой друг? – ответил Вагнер. – После этой войны Германия станет другой. Уже тогда-то мы обязательно встретимся! Я приеду к вам посмотреть Ленинград, новую Москву… – Вагнер закрыл умные, усталые глаза и на несколько секунд умолк. – Я даже не представляю сейчас, с каким чувством я бы ступил на вашу землю…
